Читаем Городской тариф полностью

Ей даже думать тошно было о том, что придется делать потом. Потому что придется ей плотно общаться с Павлом Седовым. Как себя вести? Как с ним разговаривать? Дать понять, что знает о происхождении денег и его лжи следователю? Или сказать это открытым текстом? И что дальше? Негодовать, стыдить, упрекать? Идиотизм. Можно подумать, Седов убежден, что поступает хорошо и правильно, а тетенька с Петровки вдруг откроет ему глаза на всю омерзительность того, что он делает. Делать вид, что все в порядке, все нормально, все путем? То есть тем самым признать, что она его одобряет? Или прикинуться клинической тупицей, которая ничего не понимает, не знает, что сколько стоит, и вопрос о соразмерности его официальных доходов и трат ей даже в голову не приходит?

Нет, это какой-то другой мир, другая жизнь, к которой она не приспособлена. В этом мире другие нравственные нормы, другие мерки, а она, Настя Каменская, - пережиток прошлого, который в этих нормах и мерках просто не может существовать. Ей надо уходить из розыска. Ей там не место.

Из комнаты послышалось шарканье шлепанцев. Чистяков даже в глубоком сне умудрялся обнаружить, что жены нет рядом. Он появился на кухне заспанный и взлохмаченный.

- Ну что опять? Бессонница или мировая скорбь?

Алексей уселся за стол напротив нее, схватил Настану чашку, отхлебнул остывший чай и сморщился.

- Господи, что за гадость ты пьешь?

- Что ты заварил, то и пью, - огрызнулась она.

- Так я это утром заваривал, когда мы завтракали. Сколько раз ты чайник доливала?

- Два, - призналась Настя. - За ужином и сейчас. И никакая это не гадость, нормальный чай.

- Понимала бы ты в чае чего-нибудь, - проворчал он. - Сейчас свежий заварю. Есть будешь?

- Буду.

- Значит, мировая скорбь, - с усмешкой сделал вывод муж. - Когда у тебя бессонница, ты обычно голодом не страдаешь, зато много куришь. А когда скорбишь, у тебя просыпается зверский аппетит.

Это было правдой. Настя с удовольствием съела разогретые мужем котлеты, закусывая их маринованными огурчиками, потом выпила свежезаваренный сладкий чай с лимоном. Алексей, как человек дисциплинированный, по ночам обычно не ел, поэтому он молча сидел и терпеливо ждал, когда страдающая супруга насытится и обретет расположение духа, способствующее светской беседе.

- Теперь рассказывай, из-за чего мы сегодня скорбим.

Настя пошарила глазами по кухонным полкам, обнаружила коробку с датским сдобным печеньем, поставила на стол. Долго придирчиво выбирала печенинку, наконец выбрала и отправила в рот.

- Леш, я все-таки уйду из отдела.

- Ну привет! Тебя только что в должности повысили, скоро полковником станешь. Что опять не так?

- Ты знаешь, я поняла, что не надо было меня повышать. От этого только хуже стало. Понимаешь, когда тебя повышают в должности, то тем самым как бы говорят, что ты хороший работник И теперь я должна это мнение оправдать.

- Ну и оправдай, в чем проблема-то? Ты же действительно очень хороший работник.

- Да нет, Лешик, никакой я не хороший работник. Во-первых, я прошляпила на этой неделе все, что только можно было прошляпить, и запорола все, что можно было запороть.

- Но ты же к обсуждению на кафедре готовилась! У тебя голова была другими вещами занята. Ты волновалась, переживала. Вполне естественно, что на этой неделе ты работала не в полную силу. И что, вот из-за этой ерунды надо бросать работу? Не смеши меня, Аська.

- Есть еще и «во-вторых». Я не могу и не хочу работать с людьми, которые считают меня полной дурой.

- Интересно, кто это так считает? - скептически прищурился Чистяков. - Что-то я на своем веку таких не встречал.

- В том-то и дело, Леш. В этом-то весь и фокус. Наш с тобой век - это прошлый век, это другие критерии оценки человека. Сейчас новый век, пришло новое поколение наглых и нахрапистых, которые ничего не стесняются и никого не боятся. Леш, наши опера сплошь и рядом берут взятки за отмазку от уголовного дела, не знать об этом невозможно, они делают это настолько открыто, что надо быть слепым и глухим олигофреном, чтобы не замечать. И что с этим делать? Стучать на них? Бессмысленно, потому что начальники их об этом знают и всегда их прикроют перед службой собственной безопасности. Объяснять им, какие они нехорошие? Глупо. Они будут смотреть на меня как на идиотку. Почему нехорошие-то, когда все так делают, от самого маленького милиционерчика, занимающегося поборами, до самого большого генерала, берущего миллионные взятки. Знаешь, сколько стоит должность заместителя министра?

- Ну и сколько?

- Два миллиона американских рублей. Заплатишь - будешь. Все об этом знают, поэтому искренне не понимают, почему они должны стесняться брать свои маленькие и средненькие взяточки. Можно, конечно, делать вид, что ничего не знаешь и не замечаешь, и тогда они уж точно будут считать меня этой самой слепой и глухой олигофренкой. Короче, Лешка, мне это все глубоко противно, и как мне жить рядом с этим - я не знаю. Так уж лучше я рядом с этим жить не буду. И тут возникает «в-третьих».

- Какое?