Читаем Город за рекой полностью

Катель сел, небрежно закинув левую ногу на правую. Взор его беспокойно блуждал по высоким стеллажам, скользил по корешкам старинных пергаментных переплетов, по раскрытым книгам на столах, время от времени на мгновение задерживался на архивариусе, который сидел теперь откинувшись назад в своем кресле и заложив руки за голову. Это сидел он, пришелец, проникший в таинственные пределы Архива, которые оставались недоступными для местных жителей. Сидел, как иноземный посланник, в безопасности, в атмосфере ничем не смущаемого покоя, застрахованный от воздействия разрушающих сил, перед которыми он, Катель, как и все другие его собратья, разделяющие одну судьбу, оставался незащищенным. Косой луч проник через глубокую нишу окна и лег полосой между Кателем и Робертом.

— Тебе тут, конечно, хорошо работается, — сказал спустя некоторое время художник. Он снова замолчал. Настоящий разговор не завязывался. Роберт чувствовал, что приятеля сверлит какая-то мысль и он пришел с этим, но не решается прямо заговорить. Он как будто терялся в обстановке Архива. В затаенном блеске его глаз минутами проскальзывало что-то от животного страха, какой бывает во взгляде затравленного зверя. Движения его были нервозны и суетливы, фразы отрывисты, тон мрачен. Когда он заговорил об Архиве, стены которого якобы служат надежным укрытием для того, кто тут работает, и обеспечивают спокойное существование, Роберту послышался чуть ли не упрек в его адрес. Когда же художник намекнул на большой отчет-сообщение, который, дескать, должен постоянно оставаться в центре внимания Роберта во все время его пребывания здесь, архивариус, удивленный, поднял на него глаза.

Это, должно быть, заманчиво, говорил Катель, участвовать в написании хроники человечества. Роберт было собрался что-то сказать в ответ, как вдруг заметил за спиной художника лицо почтенного Перкинга, которое на мгновение показалось в проеме двери и снова исчезло. Роберт небрежно обронил несколько слов относительно замечания Кателя, хотя оно не оставило его равнодушным. Он невольно потянулся рукой к пухлому тому с чистыми страницами, которые ждали его записей.

Чтобы удержать разговор, то и дело прерывавшийся, он поинтересовался у художника, как идет его работа.

— Да что там, — отозвался Катель, небрежно махнув рукой. — Видишь ли, — сказал он после минутного молчания, — какой смысл писать картины без культовой задачи? Только для того, может быть, чтобы последующие поколения проезжались по твоему адресу.

Он, мол, от души рад, что срок его истек в этом комичном доме дураков, который именует себя человеческим миром.

В то время как Катель говорил, он не переставал болтать одной ногой, небрежно закинутой на другую.

— У тебя, — продолжал он, — есть задача. То, что ты пишешь, служит не искусству, которое существует только ради красоты или самолюбования, это сообщение-отчет о том, что действительно, что имеет силу для живущих. Так я, во всяком случае, представляю себе твою служебную обязанность.

В то самое время, когда художник во второй раз намекнул на хронику, в проеме двери снова на мгновение показалось лицо Перкинга. Роберт подумал: что бы это могло означать — предупреждение, что он ведет разговор об этом предмете с посторонним, не имеющим отношения к Архиву, или напоминание о его собственной задаче? Он сидел неподвижно и молча глядел в пустоту. Мир вокруг него точно погрузился в сон, и обидные слова приятеля, которые тот мрачно бросал, пролетали, равно как и его пытливо настороженные вопросы, мимо ушей Роберта.

Только когда Катель уже собрался уходить, он вдруг обратил внимание на сильно изменившуюся наружность приятеля. Его возбуждение отразилось на коже, которая приобрела фосфоресцирующий блеск. Протянув архивариусу на прощание обе руки, художник как-то робко, чего не мог не заметить Роберт, осведомился, находятся ли еще пока его бумаги в Архиве. Не получив ответа, он сказал:

— Понимаю, служебная тайна! У тебя служебная печать на устах.

Он улыбнулся несколько кривой улыбкой и пошел прочь, с заметным усилием волоча левую ногу.