Читаем Горбачев (главы из книги) полностью

Вернувшийся из Белграда генсек застал "фрегат перестройки" опасно накренившимся на правый борт. "Заведенный" Яковлевым и паническими апелляциями демократических сторонников, он предпринял решительные шаги к подавлению бунта на корабле. Двухдневное заседание Политбюро, устроенное им для выяснения отношений внутри партийного руководства, превратилось в своеобразное "собрание по китайскому методу". Принужденный на нем к покаянию, Лигачев впоследствии в своих мемуарах обличал царивший там "расправный стиль", схожий с идеологической "охотой на ведьм" в сталинские времена, когда его самого в 1949 году обвинили было в симпатиях к троцкизму.

Каждый из членов Политбюро и Секретариата должен был высказать свое отношение к "манифесту антиперестроечных сил" (так была официально заклеймена эта публикация в редакционной статье в "Правде" от 5 апреля, написанной Яковлевым, "скрывшимся за анонимкой"). Одним, и в первую очередь самому Е.Лигачеву, пришлось оправдываться и доказывать свою "полную непричастность" к появлению статьи, другим, как, например, В.Воротникову, поторопившемуся назвать ее "эталоном", или В.Долгих - каяться и объяснять, что они невнимательно ее прочитали и проглядели антиперестроечный пафос.

Маршал Д.Язов, от которого не ждали развернутых идеологических оценок, выразил от имени командного состава армии возмущение тем, что вконец распустившаяся пресса, вместо того чтобы поднимать патриотические темы, "не перестает писать о Высоцком, а что он такого сделал?" И хотя итогом изнурительного марафонского заседания стало столь желанное для генсека единодушие, расчистившее путь подготовке к партконференции, никто уже не заблуждался насчет этого вымученного единства. "И с этими людьми надо двигать вперед перестройку!" - жаловался Михаил Сергеевич после заседания своим помощникам. Но "других писателей" у него не было. По крайней мере так он тогда считал.

Мир театра, поманив Михаила еще в школьные годы и едва не сбив с истинного политического пути, не оставлял его равнодушным и в последующие годы. И дело было не только в том, что он увлеченно и профессионально актерствовал (в хорошем смысле слова) с экрана телевизора и на сцене Кремлевского Дворца съездов, часами, на зависть Рональду Рейгану, держа в напряжении такую аудиторию, о какой не мог мечтать ни один великий актер. В сценичных театральных образах политического эпоса представала перед ним и вся "историческая психодрама" Перестройки. Он мог, например, ошеломить членов Политбюро, начав заседание с рассказа о том, что накануне был в театре, смотрел "Мизантроп" Мольера - "там все о нашей перестройке". Надо было быть по-настоящему одержимым этим проектом, чтобы высмотреть какие-то политические аналогии в достаточно легкомысленном и язвительном тексте французского классика XVIII века.

В другой раз Мольера мог с успехом заменить М.Шатров. Побывав на его "Большевиках", Михаил Сергеевич с подъемом рассказывал коллегам: "После последних слов в зале тишина. А потом все встают и начинают петь "Интернационал". Вот к чему надо стремиться". По-шекспировски мощным виделось ему "гамлетовское" начало доклада перед участниками ХIХ партконференции 28 июля 1988 года: "Как углубить и сделать необратимой революционную перестройку? - вот коренной вопрос, стоящий перед нами".

По накалу страстей, выплеснувшимся эмоциям, сломанным ритуалам и нарушенным табу конференция и впрямь напоминала остросюжетную пьесу. Начавшись публичным выпадом писателя Виталия Коротича против сидящих в зале "взяточников", она включила в свой сценарий и неслыханные до того на партийных форумах призывы отправить в отставку руководство, и ельцинскую полупокаянную речь, закончившуюся просьбой о "прижизненной реабилитации", и брошенное ему Лигачевым: "Борис, ты не прав!", и финальный триумф Горбачева, выровнявшего под занавес чуть было не вошедшую в пике дискуссию.

Главное же, она бесповоротно покончила с мифом о монолитности рядов КПСС, вскрыв реальный плюрализм и неожиданную многопартийность советской политической элиты, до того времени закатанной в тесное консервное пространство однопартийного режима. "Конференция все это расшатала, - до сих пор с воодушевлением вспоминает Михаил Сергеевич. - Я стоял у руля во время этой бури все 10 дней и думал, что мы перевернемся. Причем многие делегаты были куда радикальнее меня. А теперь все только и говорят, что Горбачев был разрушителем. Но я знал, что только такая открытая позиция могла ослабить засилье номенклатуры".

С помощью подобной шоковой терапии он рассчитывал разбудить впавшую в политическую летаргию "огосударствленную партию" и сделать ее способной к конкуренции на открывающемся рынке подлинного, а не только социалистического плюрализма.