Читаем Голые среди волков полностью

Цидковский, перепугавшись, схватил малыша на руки и прижал к себе.

– Куда? – страдальчески произнес он, затравленно озираясь по сторонам.

– Вот именно, куда? – гремел Кремер. – Защитники называется! Об этом надо было подумать прежде всего! Ребенок не игрушка, черт побери!

Цидковский почти не слушал упреков Кремера, он искал подходящий тайник. Первая мысль – спрятать ребенка среди больных – была сразу же отброшена. Оставалось только это помещение. Но где здесь надежный уголок?

Поляк лихорадочно осматривался вокруг, взглянул даже вверх, на стропила.

– Ну, так как же? – торопил его Кремер.

Цидковский пожал плечами. И вдруг его осенило. Посадив мальчика на нары, он прошел в угол, где стоял большой цинковый бак. Поляк в раздумье остановился перед баком и, когда подошел Кремер, сказал:

– Вот туда! – Он снял крышку.

– Ты спятил? – в ужасе воскликнул Кремер, заглянув в бак, который наполовину был забит гнойными и окровавленными бинтами.

Но Цидковский улыбался. Попросив Кремера обождать, он вызвал двух помощников.

Кремер слушал кипучую польскую речь Цидковского, который давал землякам указания, сопровождая их энергичными жестами. Санитары тотчас бросились выполнять поручение. Один стал опорожнять бак от грязных бинтов, а другой прибежал со щеткой и тряпками.

Скорее таз! Дезинфекционный раствор! Вымыть бак! Цидковский меж тем взял жестяную крышку и с помощью молотка загнул ее края. Крышка стала меньше. Цидковский просунул ее в суживающийся ко дну бак, она застряла примерно посередине. Поверх нее он набросал бинты. Они вываливались через края, создавая впечатление, что бак переполнен.

Вот и тайник на случай опасности!

Зная эсэсовцев, можно было не сомневаться, что они станут совать нос во все углы, но бак с его отвратительным содержимым обойдут подальше. Это понимал и Кремер, и Цидковскому оставалось только заверить лагерного старосту, что впредь кто-нибудь из его людей постоянно будет на страже и в случае появления эсэсовцев ребенка в одну минуту…

– Ты понимаешь, – тараторил Цидковский, воодушевленный удачной выдумкой, – бинты – вон, ребенок – в бак, закрыть крышка, бинты наверх, добже! – Он напряженно всматривался в лицо Кремера, ожидая одобрения.

Кремер опустил глаза. Да, наверно, это был лучший выход. А дальнейшее зависит от случая. Если эсэсовцы потребуют, чтобы опорожнили бак – Кремер оглядел обступивших его поляков, – ребенок умрет, а с ним и эти три храбрых человека. В глазах этих людей он увидел упорство и непоколебимость, – и такими они пойдут на смерть. Три пары глаз устремлены на него. Он ничего не знал об этих людях. Серо-синяя полосатая одежда болталась на их истощенных телах. И пусть на щеках торчала щетина, словно мох в канавках, пусть от недоедания обострились скулы, но глаза на изможденных лицах светились негасимым светом. Ни голод, ни страдания не могли замутить этих ясных глаз. Они, как светочи, посылали лучи из бездны человеческого унижения. Только выстрел зверя в сером мундире мог погасить этот блеск. Но и тогда его угасание было бы подобно тихому закату светила, а мрак смерти стал бы легким покрывалом, окутывающим вечную красоту.

Кремер, быть может, не думал именно так, но переживал в глубине души нечто подобное.

Цидковский дружески кивнул ему. Этот привет человеческого сердца перекинулся мостом между двумя людьми, который никто и никогда не сможет разрушить.

Кремер подошел к нарам. Ласково погладил малыша по головке, ничего не сказал и только подумал: «Бедный майский жучок!..» И в памяти всплыло: он, мальчишка, сажает жучков в коробочку, в крышке которой проделаны дырочки.

Непомерная тяжесть лежала на сердце у Кремера. Для ребенка он сделал все, что было возможно. Но сколько еще нужно сделать! Разве не держал этот ребенок, сам того не ведая, в своих невинных ручонках ту нить, которая скрепляла все?

Кремер задумчиво смотрел на маленькое существо. Из-за него Гефель и Кропинский попали в карцер. Из-за него десятерых из вещевой команды увели неведомо куда. Из-за него тысяча неизвестных пока борцов подвергалась постоянной опасности, а теперь вот трое добрых поляков готовы защищать ребенка голыми руками.

Сколь запутанны хитросплетения и повороты судьбы. Какими сложными путями приходится идти человеку, чтобы пробиться сквозь этот ад, населенный диким зверьем! На каждом шагу опасности. Каждый миг он может сорваться в пропасть… Нет, это не так! Дело обстоит иначе. То, что с ребенком соприкасается больше и больше людей, – это не лавина, которая грозит всех похоронить под собой, а сеть, которая шире и шире охватывает их защитным покровом.

От стойкости Гефеля и Кропинского, через преданность Пиппига, к самоотверженности этих трех простых людей тянулась нить, и чем больше за нее дергали, тем прочнее становилась вся сеть.

Так обстояло дело, а не иначе! Кремер будто глотнул свежего воздуха. Он протянул Цидковскому руку.

– Ну, старина, – добродушно пробурчал он, – ни пуха ни пера!

Цидковский и не сомневался в успехе.