Читаем Ги де Мопассан полностью

«В последний раз, когда я его видел, — пишет один из них, — он долго рассказывал мне о своей меланхолии, о надоевшей жизни, об усилившейся болезни, о недостатках памяти и зрения, когда вдруг глаза его перестают видеть, и полная ночь, слепота длится четверть часа, полчаса, час… Затем зрение восстанавливается, и он поспешно и лихорадочно бросается за работу… Свет солнца, который он так любил, то ослепляет его, то совсем изменяет ему. Его светло-карие глаза, такие проницательные и живые, словно потухли»[366].

Эту тоску по угасающему свету Мопассан выразил в некоторых отрывках своих произведений, кажущихся болезненными признаниями: расстройство зрения фигурирует в числе симптомов, лучше всего описанных в повести «Орля»; на многих страницах романа «Сильна как смерть», на которые мы уже ссылались, ощущается глубокая печаль художника, чувствующего, как слабеет его зрение, как оно становится менее ясным, менее воспринимающим краски, менее способным к восприятию впечатлений.

В качестве первого болезненного симптома мы отметим это постепенное ослабление зрения, «так как расстройство зрения играет большую роль при диагнозе прогрессирующего паралича»[367].

В эту эпоху, когда Мопассан уже подмечал у себя первые признаки болезни, он, однако, не подчинился систематическому режиму, от которого мог бы ждать некоторого облегчения. Гигиена всю его жизнь, пока он свободно распоряжался ею, оставляла желать многого. Известно из воспоминаний и признаний его друзей, каким излишествам всех видов отдавалась его могучая натура. Эта внешняя сила и здоровье изумляли всех, приближавшихся к нему, и могли вводить в заблуждение относительно истинного состояния его здоровья. Меж тем несколько мудрых советов были ему преподаны его лучшим другом, когда еще не поздно было им следовать; начиная с 1876 года Флобер писал ему:

«Приглашаю вас вести умеренный образ жизни в интересах литературы… Беречься! Все зависит от цели, которой человек хочет достигнуть. Человек, посвятивший себя искусству, уже не имеет права жить, как другие люди»[368].

И позже, в знаменитом письме, о котором так много говорилось и на которое ссылался сам Мопассан, когда писал статью о переписке Флобера[369], мы находим более точные указания на опасности переутомления вообще и на злоупотребления наслаждениями в частности[370]. К несчастью, Мопассан никогда не хотел подчиняться той строгой дисциплине, которую стремился внушить ему его учитель. Всю жизнь сохранял он ту позу «грустного, вернувшегося к первобытной жизни фавна», которую усмотрел один критик сквозь его произведения; он без меры повиновался властным велениям своих чувств; с лихорадочной поспешностью стремился он получить сразу всевозможные наслаждения, словно предвидя быстрый конец; он находил острое сладострастие в том, чтобы переступать обычные границы человеческих сил. Всякое безудержное проявление воли и чувства, всякое нервное потрясение, всякое опьянение фантазии и утонченные эмоции — все это глубоко восхищало его, и он с помощью искусственных возбуждающих средств искал того подъема, от которого ему следовало бы бежать. Мы говорили уже о его презрении к женщине; но если при помощи здоровой логики ума он избегал цепей, опасных связей, то никогда не отказывал своей могучей натуре в удовольствии, которого та требовала. Сами его произведения свидетельствуют о грубой чувственности: в его книгах есть постоянное беспокойство, поглощающая мысль о женщине, какая-то одержимость — не любовью, но тем, что в любви есть самого первобытного, самого общего, т. е. половым инстинктом. Все движения, связанные с любовью, он рассматривает как самые естественные явления, что описывать их следует без всякого смущения и волнения; желания, беспрестанно возобновляющиеся, имеют для него интерес только благодаря немедленному их утолению. Всякое чувство, отклоняющее или изменяющее желание, тщетно; всякое психологическое усложнение — лживо. Вот что, в силу какого-то рокового заблуждения, люди называли «здоровьем и мудростью» Мопассана!