Благодаря опубликованным документам, последние годы жизни Мопассана, быть может, теперь лучше всего известны[352]. Луи Тома, использовав эти документы, сделал систематическую сводку, ясную и полную[353], воспроизводить которую не входит в наши намерения.

Мы просто хотим изложить факты и дополнить историю жизни Мопассана пересказом некоторых событий. Слишком много бездоказательных утверждений, лишних гипотез, корыстных измышлений предлагалось публике в вопросе, где следовало бы соблюдать строжайшую осторожность и крайнюю скромность. Согласно недоброжелательным россказням, часто совершенно нелепым, отголоски которых зафиксировал и Эдмон де Гонкур в своем «Дневнике», если только он не ответственен за них лично[354], вокруг этой печальной ранней смерти создалось немало легенд. Участие некоторых публицистов, более заботящихся об эффекте, чем о точности сообщаемого, любопытство публики, всегда падкой на сенсационные разоблачения и нетребовательной к их качеству, способствовали искажению трагической простоты этого несчастья. Большая часть документов и свидетельств, собранных Лумброзо, позволяют нам до известной степени поставить каждую вещь на свое место.

Что жизнь и смерть Мопассана дают достаточный материал для патологического исследования, которое не без успеха пытались применить к другому писателю[355], кажется нам вполне возможным. Но уместна ли подобная статья и законна ли?

Нескромность возбужденного любопытства, более или менее явная грубость первых расследований глубоко взволновали и оскорбили г-жу Лауру де Мопассан. Она протестовала против этой нетерпеливой и неделикатной погони за неизданными документами, против приемов известного рода критики, безжалостно терзавшей всю жизнь ее несчастного сына, не заботясь ни о чьей чувствительности, заслуживающей, бесспорно, уважения. Кончина г-жи де Мопассан[356] послужила сигналом к опубликованию новых документов, для многих эта смерть открыла все шлюзы. И все же главное — деликатность и осторожность, даже при цитировании подлинных документов. Удовлетворяя любопытство читателей, не следует потакать неуемной жажде сенсаций…

I

В течение предшествующих глав нам не раз приходилось упоминать о нервном возбуждении Мопассана. Не изъявляя притязания написать полную историю болезни, которой суждено было его унести, мы должны вернуться на несколько лет назад, чтобы отметить первые ее симптомы.

Начиная с 1878 года Мопассан жаловался Флоберу на свое здоровье, и письма, которые писал ему по этому поводу его учитель, позволяют определить характер этой первой стадии. По-видимому, речь идет здесь, главным образом, о сильном утомлении, объясняющемся той жизнью, которую вел Мопассан в течение первых лет пребывания в Париже. С той ласковой грубостью, которая характерна для писем Флобера к ученику, Флобер предостерегает его против всевозможных излишеств и против грусти. Эта последняя черта, которая не была достаточно акцентирована, имеет большое значение: обыкновенно в период между 1876 и 1882 гг. Мопассана изображают «коренастым деревенским жителем»[357] с ярким цветом лица, дышащим здоровьем, силой и веселостью; знавшие его в эту эпоху вспоминали о нем как о веселом лодочнике, гордившемся смелыми проделками, свидетельствовавшими о его физической силе; рассказывали о его жизни на вольном воздухе, о его подвигах на Сене, о его похождениях за городом и о проделках в канцелярии. Почти все заметили неожиданный контраст: былая уравновешенность и душевное спокойствие исчезали, и первое нездоровье вдруг заставило предвидеть будущий необъяснимый упадок всего организма. Перемена в действительности была не так резка, как можно было думать, знакомясь с воспоминаниями друзей его юности: некоторые симптомы могли поразить более внимательного наблюдателя. Известными сторонами своей беспокойной натуры Мопассан уже оправдывал то прозвище «грустного бычка», который было дано ему одним из друзей. Он пространно и долго жалуется на однообразие вещей: посылает Флоберу отчаянное письмо, в котором жалуется на однообразные события, на женщин, которые вечно одни и те же, на пороки, мелочные и мещанские. Он кажется обескураженным, пресыщенным, утомленным всем; и главное, он наслаждается своим отвращением, своим унынием, своею печалью: он пьет горькую сладость разочарования. Эти интимные жалобы в чем-то перекликаются с теми безотрадными рассуждениями, которые мы отметили в его книгах восемь лет спустя[358] и которые с 1885 года становятся все многочисленнее. Это уже тот крик отчаянья, который суждено было испустить писателю в одном из своих романов: