Читаем Герой полностью

- Милости твоей просим, к имени твоему взываем, - ровный, бесцветный голос капитана как нельзя лучше подходил для погребальной службы. Слова долго висели в мертвом, железном воздухе, постепенно расходясь струйками холода. - Господь наш, о господь истинный - ты, кто вел нас путями странствий, тропами скитаний, преклони же слух свой к моленьям нашим об ушедшем брате нашем, Рроме Фроке. Отнял ты десницу свою, осени же шуйцою. Да воссияет над ним предначальный свет. Да обретет душа его вечный покой. Ки-летанниэр.

- Ки-летанниэр, - глухо повторил Элл, задвигая носилки в холодильник. Тяжелая дверца мягко повернулась на гидравликах, зашипели вакуум-затворы. Теперь Рром Фрок будет спать вечным сном до самой Раэн, где только и можно будет схоронить его. Ни один раэнит еще не лег в чужую землю.

- Прошу всех пройти в зал, - даже в невесомости Вайн Гирикин двигался с военной отрывистостью, иногда бросавшей его о стену.

Самое крупное помещение в корабле после просторов Морта казалось тесным и - именно поэтому - домашним. Экраны были выключены, освещение приглушено; казалось, что наступил вечер, хотя по корабельному времени скорее близился полдень.

Ну-ну, думал Элл. Что же ты нам скажешь, гебист мой дорогой, какие песни споешь? Какими красивыми словами можно прикрыть провал экспедиции? "Плановое свертывание программы"? "Стратегическое отступление"?

Но Вайн Гирикин не оправдывался. Он вообще вел себя так, словно ничего не произошло. Элл ожидал приказа о возвращении, ведь даже четверо уже слишком маленький экипаж для "Армира". Но капитан не мог отступить или не хотел. Очередная высадка была назначена на следующий день. Когда Элл попытался заговорить о сворачивании программы, поддерживаемый одобряющими взглядами Леки и Мерка, капитан посмотрел сквозь него и отвернулся. Лицо его в этот момент напомнило Эллу по странной ассоциации лицо приходского священника, исполнявшего ритуал освящения вод. Эллу померещился даже слабый запах, стоящий всегда в церкви: запах прохлады, стоялой воды и ароматных масел. Иллюзия, конечно. По временам пилоту мучительно хотелось зайти в сортир и нюхать там собственное дерьмо просто чтобы удостовериться, что обоняние еще не покинуло его, оскорбившись на пресный, лишенный даже намека на вкус, двадцать два раза профильтрованный корабельный воздух. Есть, правда, средство получше.

Закрывшись в своей каюте, Элл вытащил из коробки с личными вещами крохотный стеклянный флакончик. Внутри плавала, отталкиваясь от стенок, зеленая маслянистая капля. Пилот откупорил пробку и в воздухе мгновенно повис сладкий аромат. Элл закрыл глаза. Слабо жужжала вентиляция - так звенит мошкара жарким летним днем над кустами нъйира... Казалось, стальные стены исчезли, превратившись в чащу жестких ветвей, сплошь усеянных тяжелыми лиловыми гроздьями. Чья-то нежная ладонь коснулась щеки Элла. Он вздрогнул и открыл глаза. Только иллюзия, обман чувств. Листок бумаги невесомо порхал по каюте.

Элл сжал зубы до звона в ушах. Ему хотелось разрыдаться, смыть слезами тоску и страх, но в невесомости плакать нельзя. Можно захлебнуться.

- Что это за дрянь? - Эйела наморщила носик.

Элл залпом опрокинул мензурку, привычно скривился.

- Лекарство, - пробормотал он, пытаясь разжать сведенные челюсти.

- Нет, правда? Пахнет препогано.

- Настойка горечавня, - буркнул Элл.

- Сколько ж ты ее пьешь? - изумилась Эйела.

- Две ложки. Для аппетита, - брякнул Элл, чтобы отвязаться.

- Ну, ты даешь! Хорош врать! Для аппетита - десять капель, сама в детстве пила. Как ты терпишь только?

- Привык, - коротко ответил пилот.

Девушка покачала головой.

- К горечавню привыкнуть... И давно ты его?

- Два года.

- Нет, правда, для чего?

"Как же мне объяснить тебе, милая моя, чтоб тыне оставила меня? Чтобы не выдать, как я завишу от этой мерзости."

Он промолчал тогда. Это было в его привычках - молчать, чтобы не наговорить лишнего ненароком. Он молчал, чтобы не обидеть другого, молчал, чтобы не обидели его, молчал и безо всякой причины.

Мучительное, бесконечное падение сменялось перегрузкой, распластывающей человека в кресле, точно выпотрошенную тушку керра. Что-то случилось с двигателями: катер болтало, только страшными усилиями удавалось держать его на заданном курсе. Элл двигался всем телом, извиваясь на противоперегрузочном ложе - упруго дышат под ладонями рукояти управления тягой, педали гироконтроля так и норовят выскочить из пола. Катер медленно опускался к поверхности. Огромную трещину, рассекавшую диск Морта, подобно ухмыляющейся пасти, мотало по экранам нижнего обзора.

"Эта посадка, - подумал Элл, - будет стоить мне цикла жизни". Двигатели икнули, катер провалился в невидимую яму. Леки тихо и витиевато выругался на тему Семнадцати Грешных, почтивших, несомненно, своим присутствием этот злосчастный полет; голос его эхом отозвался в шлемофоне. Кажется, барахлили и экраны: белые хлопья скользили под стеклом, будто катер мчался сквозь снежную бурю.