Читаем Герой полностью

Мама́ ничего не понимала, но не решалась спрашивать. Сидела молча в своей комнатке и все целовала портрет отца. Вера, наивное дитя, взялась отговаривать меня от брака «без любви», но я сказала ей, что вовсе не собираюсь замуж. Ей хватило ума не задавать больше вопросов, и все пошло своим чередом. В конце сентября она эвакуировалась с госпиталем в Ростов. Мама́ отпустила ее так легко, словно ехать за тысячи километров в санитарном поезде безопаснее, чем оставаться в Петрограде. Впрочем, так и было на самом деле.

А мы с Михаилом Ивановичем стали ездить по ресторанам, по игорным притонам и артистическим подвалам, где завывали модные поэты, страшно похожие на лакеев. Зато торговцы краденым держались аристократами, и беседовать с ними было куда веселей. Дамы перестали со мной раскланиваться, впрочем, мы не часто кого-то встречали. Свои экипажи на улицах стали редки, кругом было какое-то безлюдье и безвременье. Когда же в театре или в ресторане мне попадался кто-то из прежних знакомых, я на любые вопросы отвечала веселым хохотом.

Мне вдруг страшно понравилось изображать кокотку, La Dame aux Camélias[27], как описано в романах. Я даже перечла Достоевского, чтоб больше походить на Настасью Филипповну. Как-то в ресторане один офицер сказал другому, что ради такой пронзительной женщины можно пустить себе пулю в лоб, и я повернулась к нему и предложила сделать это немедля. При этом все, что я позволяла Михаилу Ивановичу, – это поцеловать мою руку без перчатки. Было очень забавно смотреть, как он бесится.

Был вечер, когда мы отправились за город в цыганский табор, я пила шампанское и плясала с цыганами. Мы ехали обратно в авто, и Михаил Иванович хотел взять меня силой, но я вырвалась и выскочила на дорогу, сказала, что прыгну с моста. Пришлось ему обещать, что отвезет меня домой, не дотронувшись и пальцем. Сидел надутый и злой, как индюк, а я про себя хохотала, как я ловко обманываю лавочника, мне бы самой считать за кассой пятачки.

Вокруг совершалось безумие, и я была как безумная. Выезжала одна, наряженная в бриллианты и меха. Мне нравилось встречать ненавидящие взгляды голодных женщин у хлебных лавок, я сама их ненавидела не меньше. Они думали о том, что я отнимаю у них хлеб, а я думала, что они отняли у меня все, что я любила в жизни. Матросы свистели вслед моей коляске и кричали грязные ругательства. У меня в ридикюле лежал перламутровый пистолет.