Читаем Герой полностью

К лету 1917 года стало окончательно ясно, что в этой войне не будет победителей. Ресурсы Европы, как материальные, так и человеческие, истощились до последних пределов. Опустели огромные прифронтовые территории, на месте полей, фруктовых садов и живописных деревень осталась одна страшная пашня войны, изрытая воронками снарядов, засеянная мертвыми телами.

Голод, разруха, страх смерти гнали сотни тысяч людей по разбитым дорогам; области и города, не затронутые сражениями, наполнились беженцами. империи распадались, уничтожалась сама идея возможности совместной жизни и единого управления национальных сообществ. Народы, еще вчера вместе пахавшие землю и всем собором молившиеся в церквях, теперь ненавидели друг друга. Каждый отныне хотел быть сам по себе, стирались привычные границы государств и возникали новые.

Российская империя заразилась той же самоубийственной эпидемией ненависти друг к другу народов, социальных сословий, политических сил. Февральская революция, отречение царя и пропаганда социалистов распространили в армии ложную надежду на скорое получение какой-то мифической воли и земли, а главное, на подписание с немцами мирного договора. Но для союзников, Франции и Англии, выход России из войны был чреват полным разгромом истощенных сил, и Временное правительство, само же уничтожившее систему управления армией, весьма наивно требовало от солдата идти на смерть уже не по приказу офицера, а во исполнение долга, суть которого никто не мог этому солдату объяснить.

Война продолжалась. Немцы загнали нашу армию в белорусские болота, через Ригу подступали к границам Петрограда. Кавалерия давно уже стала бесполезна в этой войне, корпус Долматова был расформирован. Сам ротмистр переведен был в пехотный армейский полк.

Часто от досады, от бессмысленности всего происходящего вокруг Андрей Петрович жалел, что не воспользовался протекцией фон Ливена и не перешел на службу в штаб фронта, где от его знаний и навыков, вероятно, было бы больше толку. А главное, тогда он имел бы возможность бывать в Петрограде. Но в другую минуту мысли эти казались ему малодушием. Опыт и знания требовались и для того, чтоб держать край обороны, чтобы за неимением полномочий личным авторитетом сохранять дисциплину в своей части. К тому же солдаты считали его «счастливым талисманом» – в пехоте редко можно было встретить боевого офицера, который служил с начала войны.

Счастье покинуло ротмистра в начале сентября, когда часть его была брошена в прорыв и уничтожена огнем немецкой артиллерии. Он выжил чудом. Контуженого, раненного навылет в грудь, санитары вытащили его из заваленного землей окопа. Когда, ослабевший как ребенок, Долматов начал подниматься в постели, оказалось, что в горячке и в беспамятстве он пролежал почти три месяца. К ранению прибавился тиф.

О происходящем в Петрограде и на фронтах никто не знал ничего определенно, но госпиталь полон был самыми злыми слухами. Молоденькая вертушка медсестрица рассказывала, что теперь у власти новое правительство Троцкого и Ленина, которое собирается сдать Петроград германцам и ждет мировой революции. Что хлеба в столице нет, фабрики закрыты, офицеров расстреливают как врагов, а выступления рабочих заканчиваются погромом лавок и смертоубийствами. Долматов напряженно слушал ее фантастические, но слишком похожие на правду рассказы. Она как-то спросила:

– У вас кто-то остался в Петрограде?

– Да, – признался ротмистр. – Моя невеста. Я ничего о ней не знаю. Надеюсь, они успели уехать.

– Вы ее, наверное, ужасно как любите? – сжав руки на груди, спросила сестра.

Он ответил:

– Нет, Анна Яковлевна, не ужасно. Я просто ее люблю. Один раз и на всю жизнь.

Попытки отыскать фон Ливена тоже не принесли успеха. В старых, еще летних газетах Долматов видел статьи за подписью товарища министра Терещенко и надеялся, что Михаил Иванович, которого он считал женихом Ирины, не оставит попечением ее семью. Уже перед выпиской, когда он почувствовал себя вполне здоровым, Андрей Петрович получил сведения, что госпиталь, в котором служила Вера, эвакуирован то ли в Новочеркасск, то ли в Ростов. Наугад он решил отправиться в Новочеркасск.

В поезде, стоя на площадке вагона, он размышлял о том, что частная судьба – одна песчинка в осыпающейся огненным вулканом эпохе. Думал о том, что ему тридцать лет, но жизнь его, очевидно, скоро окончится вместе с той прежней Россией, которую теперь уничтожали во имя прекрасных, но совершенно неисполнимых мечтаний человечества. Переодетые барыни с детьми, напудренные гимназистки, мешочники с товаром и припасами, даже карманники в грязных лаковых штиблетах вызывали в душе его сострадание к тем, кого История готовилась раздавить своей подошвой.