Читаем Герой полностью

Они выпили молча в память Алеши Репнина, а также всех прочих добрых и славных юношей, погибших ни за грош в холодных снегах или на алой и горячей от крови земле в эти четыре года войны. Михайленко широко перекрестился, а Долматов подумал, что никакая божественная сила не может разверзнуть перед человеком ад с той ужасной убедительностью, с какой это делает он сам.

Кончается проклятый 17-й год. Что-то ждет нас в будущем? Новые ужасы и дальнейшее падение в пропасть? Рождество, кажется, придется встречать в Киеве. Тут все почему-то необыкновенно веселы и беспечны. Открыты магазины и рестораны, хотя на улицах тоже стреляют и невозможно ничего понять по истерике местных газет. Центральная Рада рассылает воззвания. Какие-то отряды Вольного казачества арестовали большевистских комиссаров и провозгласили Украину независимой державой. Dieu et mon droit.[26]Но пролетариям, впрочем, как и мне, идея эта показалась глупой, они захватили несколько складов оружия, железную дорогу и теперь диктуют свои требования. Украинские власти не сдаются. У них теперь вся надежда на какого-то Петлюру, которого ждут как мессию, который должен прийти и навести везде порядок – очевидно, при помощи новых кровопролитий.

Восставшие разгромили гостиницу Prague, но мы, по счастью, живем в Continental. Здесь ничего не изменилось с довоенного времени. Открыт table-dot, в зимнем саду играют дети, в общем салоне сидит библиотекарь. Есть электричество и даже горячая вода. При этом вокруг все рушится, летит к черту, куда ни ступи – черные провалы и неизвестность. Жизнь наша разбита, как оконное стекло, и ничего нельзя склеить из осколков. Но в этом заповеднике я стала спокойна и даже снова решила писать свой дневник.

Весной мама́ собиралась в Финляндию, но мы прожили лето на даче у Надежды Павловны, которая сама уехала в Ментон. Знакомых мы не видели, газет не читали, жили так, будто ничего не случилось. Наконец и там стало небезопасно, мы вернулись в Петроград. Тогда явился Михаил Иванович, а с ним все дурные новости. Большевики, амнистия, Керенский, дезертирство на фронтах, отмена смертной казни, снова Керенский и Корнилов, Советы рабочих и солдат, всеобщее уравнение прав и прочее безумие.

Все рушилось, а я села в экипаж и поехала к Боку заказывать сапфировый гарнитур. Мне это очень понравилось, и весь сентябрь я целые дни проводила в еще открытых лавках и салонах. Перебирала меха, накупила целые ворохи шелка, альпаки, шотландского сукна. Десять модисток сели шить мне бальные платья, белье и дорожные костюмы. Все счета были отправлены к Михаилу Ивановичу, и поначалу он был, кажется, рад.