Читаем Герметикон полностью

Роскошную, но вооружённую лишь пулемётами "игрушку" Йорчика Сада в расчёт не принимала, встреча с ней "Доброте" ничем не грозила. И точно так же ни её, ни Фарипитетчика не беспокоили тяжёлые крейсеры, которые платили за мощное вооружение известной медлительностью. Три доминатора эскадры: флагман лекрийских военно-воздушных сил "Пророк Вуучик", "Пророк Лычик" и "Пророк Бочик" — несли стодвадцатимиллиметровые орудия, бомбы, тридцати— и пятидесятимиллиметровые автоматические пушки, пулемёты, могли причинить массу неприятностей городу, оборонительным рубежам или развёрнутой армии, но проигрывали госпиталю в скорости. Величественные "сигары", огромные рули, гербы Лекрии на боках, многозначительно выделенные краской, но пока задраенные пушечные порты, — доминаторы выглядели внушительно, однако опасаться их стоило лишь тем, кто собирался в драку.

А вот три импакто — "Бурный", "Горький" и "Резкий" — тревожили. Их восьмидесятимиллиметровые пушки могли изрешетить "Доброту" в считаные минуты, если не секунды, а скорость превышала ходовые возможности госпиталя. Уйти от лёгкого крейсера, соберись он в погоню, было бы крайне тяжело, однако, пока лекрийцы продолжали идти на юго-восток, ни один из цеппелей не сделал попытки развернуться, дистанция, как ей обещал Фарипитетчик, снова начала расти, и всё это позволило Саде постепенно успокоиться.

— Похоже, они нас не заметили.

— Давно заметили, — не согласился Якта. Увидев, что медикус обрела способность соображать, капитан решил рубануть правду-матку.

— Почему же никак не среагировали?

— Приняли за трибердийского разведчика или патруль. А у Лекрии с ними перемирие.

— А если они поймут, что мы не трибердийцы?

— Тогда они поймут, что мы галаниты.

— Да, пожалуй… — Нульчик опустила бинокль. — Извини.

— Ничего страшного.

Фарипитетчик старался не подавать вида, однако в действительности был изрядно удивлён бурными эмоциями Сады и страхом, который пробивался сквозь них. Якта понимал, откуда взялся страх: полгода охоты, бесконечные и бессмысленные перелёты по менсалийским провинциям, усталость, потеря надежды, и вот, в тот самый миг, когда до Гатова рукой подать, на сцене появляются новые действующие лица, а происходящее перестаёт быть понятным. Точнее — казаться таковым. Исполнение воли могущественного Арбедалочика оказывается под угрозой, отсюда и появился страх. Жаль, что такой сильный.

— Сколько осталось до форта Карузо?

— Примерно восемьдесят лиг.

— Тебе не кажется, что эскадра не возвращается к прежней скорости?

— Кажется.

— И что это означает?

— Возможно, они что-то заметили.

Известие о попадающихся в Сочности свободянах настолько "вдохновило" Мерсу, что он выступил против каких бы то ни было остановок, даже предложил свою кандидатуру на роль ночного водителя. И долго удивлялся категорическому отказу, выраженному обоими друзьями в самой резкой форме. Доверять машину близорукому алхимику ни Гатов, ни Бааламестре не решились: "Пусть нас лучше зарежут во сне", но, к счастью, и первая, и вторая ночёвка в Сочности прошли без инцидентов. Скорее всего, повезло, поскольку карты здешних поселений не существовало, и друзья выбирали места для остановок лишь на основании наблюдений и предчувствий. Костры разводили в ямах, а спали в кабине, обязательно оставляя у пулемёта дозорного.

Ночные бдения, во время которых приходилось напряжённо прислушиваться к каждому шороху, к любому, даже едва слышному звуку, а всего этого в Сочности оказалось в избытке, подпортили впечатление от путешествия, и потому Гатов, Мерса и Бааламестре стали первыми в истории путешественниками, которые по-настоящему обрадовались Камнегрядке. Выжженная земля, прибежище скал и валунов, с редкими, если не сказать редчайшими, оазисами, гарантировали отсутствие менсалийцев, что давало учёным ощущение безопасности, даже несмотря на пыльный шлейф, что оставляла за собой бронекорда. И солнце, которое, казалось, палило в Камнегрядке с особенной жестокостью, воспринималось как естественная плата за душевный комфорт. Правда, довольно высокая плата.

— Надо было поставить в кабине не радиостанцию, а холодильник, — пробубнил Каронимо, в очередной раз прикладываясь к фляжке с тёплой водой.

— Для пива? — хмыкнул Гатов.

— Для меня.

— Ты в него не поместился бы.

— Согласен, частями.

В Сочности палящее солнце компенсировалось прохладным ветерком, который хоть как-то остужал машину. В Камнегрядке же он напрочь отсутствовал, в результате чего бронекорда напоминала забытый на огне котелок, а на её бортах можно было смело жарить яичницу. Сами учёные крепко пропахли потом и с вожделением мечтали встретить на пути пруд или озеро. Или хотя бы источник, в котором можно было бы смыть с себя накопившуюся грязь.