Читаем Герметикон полностью

— Говорят… э-э… здесь мало поселений? — осведомился Мерса, с подозрением разглядывая двух пятнистых кошек, бодро прыгающих рядом с бронекордой и, судя по всему, готовых затеять с ней весёлую возню. Алхимик и Каронимо по очереди несли вахту на башне, а в перерыве спускались в кабину — развлекать сидящего за штурвалом Павла. — Людей почти нет?

— Людей здесь совсем чуть-чуть, — подтвердил Гатов, внимательно следя за тем, чтобы не раздавить пятнистых попутчиков.

— Почему?

— Сочность плодородна, но находится на самом краю континента, слишком далеко от путей сообщения. В своё время к ней подбирались колонисты, но из-за войны экспансия заглохла. Теперь здесь прячутся от губернаторов, а в поселениях живут натуральным хозяйством.

— Разве этого мало?

— Что?

— Жить, — уточнил алхимик. — Насколько я понял… э-э… на Менсале возможность просто жить уже само по себе серьёзное достижение, и люди должны бежать сюда тысячами.

— В Сочности обожают скрываться свободяне, — хмыкнул Павел. — А они — не лучшие соседи.

— Мы можем с ними встретиться?

— Вполне.

Андреас внимательно посмотрел на Гатова, убедился, что тот не шутит, снял очки и, протирая их платочком, поинтересовался:

— Тебя… э-э… это обстоятельство не беспокоит?

— Мы знали, на что шли, — ответил Павел, едва сдерживая смех — он обожал подкалывать нерешительного и пугливого Андреаса. — Смерть с высоко поднятой головой меня не страшит, я готов встретиться с ней даже здесь, вдали от родины…

— Заткнись! — Андреас понял, что над ним смеются, покраснел и пообещал: — Олли пожалуюсь!

После чего вернул на нос очки, отвернулся и обиженно молчал следующие полчаса.

— В тот момент я решил, что мне не повезло и всё закончилось. В буквальном смысле всё: жизнь, мечты, стремления… Будущее казалось мрачнее Пустоты. Я не знал, что делать. — Рубен помолчал, глядя в большой иллюминатор кают-компании с таким видом, словно где-то в безоблачной лазури неба притаился он сам — молодой, крепкий, амбициозный и… растерянный. Помолчал, после чего продолжил: — Погиб не просто мой командир, погиб человек, которому я безусловно доверял и любил. Он научил меня всему, что я знаю. Он привёз меня на Менсалу. Он хотел принести мир на эту многострадальную землю, но не успел.

— Маршал Кичик был великим деятелем, — осторожно проговорил Руди, воспользовавшись короткой паузой в монологе губернатора.

— Был, — не стал отрицать старик. Его бледные узловатые пальцы едва заметно подрагивали на резной голове шлёма, украшавшей чёрную трость. — И поэтому я повелел установить ему памятник на главной площади Лекровотска.

— Прекрасная конная статуя, — качнул головой Руди. — Очень красивая и величественная.

— Её изваял Мали Беркибластарчик, величайший скульптор Герметикона.

У Йорчика было своё мнение насчёт способностей Мали, ради славы переспавшего едва ли не со всеми критиками и галеристами Бей-Гатара, и потому он перевёл разговор на другую тему, в очередной раз польстив новому компаньону:

— Не каждому великому человеку везёт с выдающимися учениками. Вы превзошли маршала, но до сих пор полны уважения к нему.

— Пожалуй.

Гостеприимный Рубен предложил учёному составить ему компанию на флагмане, доминаторе "Пророк Вуучик", а поскольку возможность отказа не рассматривалась, Йорчик уныло приготовился к самому худшему путешествию в жизни: скудная обстановка офицерской каюты, в лучшем случае двухместной; жалкий стол — на что, по-вашему, способны менсалийские кулинары? — и тягомотные беседы с неотёсанными чурбанами в форме, натужно изображающими лекрийскую военную знать. Однако действительность оказалась не столь безрадостной, какой рисовало её воображение Руди. Скромная обстановка соответствовала боевому цеппелю: кровать узкая, жёсткая, шкаф маленький, тумбочка смехотворная, никакого соседа не было, зато предусматривалась персональная туалетная комната. Еда оказалась отменной, как выяснилось, личный повар губернатора обучался на Андане, офицерский состав предпочитал помалкивать, зато сам Лекрийский предстал перед учёным великолепным собеседником. Рубен обладал широчайшим кругозором, в некоторых областях действительно глубокими знаниями, а его рассказы из менсалийской истории вызывали у Йорчика неподдельный интерес. Старик щедро делился воспоминаниями о войне и сегодня поведал о своём первом командире, маршале Кичике, странная смерть которого — маршал был отравлен — способствовала стремительному возвышению Рубена. Йорчику доводилось слышать, что Лекрийский приложил руку к гибели благодетеля, однако сейчас старик казался настолько искренним, что не поверить в его скорбь не было никакой возможности.

— Я никогда не скрывал и не собираюсь скрывать, что именно маршал разработал план захвата Лекровотска. И я горжусь тем, что с честью провёл задуманную им операцию.

— Ваш талант признают даже враги.

— Враги меняются, — усмехнулся старик. — Из тех, с которыми я сражался под началом маршала, в живых остался лишь Борис Брангийский. Даже прошлый Берди умер, хотя он был самым молодым губернатором в ту пору… И жаль, что умер — его сынок та ещё свинья.