Читаем Герметикон полностью

— И установите радиосвязь с "Добротой", — подумав, закончил Лекрийский. — Пора узнать, что здесь забыл Департамент.

— Он идёт на нас!

— Вижу!

— Так сделай что-нибудь! — потребовал Каронимо, стоящий у распахнутого заднего люка кабины. Откуда открывался потрясающий вид на приближающийся импакто.

— Делаю!

— Что?!

— Удираю! — проскрипел Гатов.

Разогнав до последнего предела паротурбинный кузель, с силой надавливая на руль, чтобы управиться с тяжеленными колёсами на столь огромной скорости, и не обращая внимания на мелкие препятствия и неровности. Второй раз за короткую жизнь — первый случился во время испытаний — бронекорде было велено продемонстрировать всё, на что она способна, и пока машина не отказывалась от нагрузок. Неслась, как выпущенная стрела, оставляя за собой вихрящееся облако…

— Из-за пылищи нас видно за сотню лиг!

— Я придумал тебе задание! — прорычал Гатов.

— Какое?!

— Помоги Мерсе!

— Проклятье!

Но Каронимо понял, что Павел прав: из курсового пулемёта, у которого толстяк должен был засесть по боевому расписанию, нагоняющий их цеппель не достанешь, угол не позволит. Курсовой в предстоящем бою участвовать не будет, поэтому Бааламестре выругался и бросился к люку, собираясь присоединиться к находящемуся в кузове Мерсе.

— Не скучай тут!

В ответ послышалась невнятная ругань.

Подлая Камнегрядка убаюкала путешественников видимостью безопасности, убедила, что можно расслабиться, а затем нанесла… Нет! Ещё не нанесла, но приготовилась нанести тяжелейший удар. Не с земли — с воздуха. Командование замеченной Гатовым эскадры, по всей видимости, готовило мритскому форту некую пакость, приняло бронекорду за разведчика и уготовило ей и учёным невесёлую участь жертв военных действий. Один из цеппелей — как выяснилось позже, весьма скоростной импакто, — бросился на перехват и, несмотря на то что Гатов сразу же изменил курс и выжимал из двигателей всю возможную мощь, уверенно догонял машину учёных. А открытые пушечные порты не оставляли никаких сомнений в намерениях преследователя.

Значит, придётся драться.

Цепляясь за металлические скобы и поручни, спотыкаясь и матерясь, Каронимо с огромным трудом ухитрился обогнуть "кузельную" башню — один раз едва не вылетел за хлипкое ограждение верхней палубы, когда бронекорда подскочила на крупном валуне, — запрыгнул в кузов, шумно выдохнул, оставляя опасный путь позади. И тут же услышал ироничное:

— Думал, ты не придёшь.

Сейчас Мерса оказался не Энди, а Олли, в противном случае алхимик или не заметил бы появления Бааламестре, или вежливо поздоровался бы с ним.

— Заткнись, — прошипел толстяк. — Не до шуток.

Мерса поджидал импакто, безмятежно сидя у приведённого в боевую готовность бомбомёта. Левая нога — на одном раскрытом ящике с бомбами, правая — на втором, левой рукой алхимик держался за металлическую скобу, а в правой небрежно удерживал взведённую бомбу, судя по самодельной маркировке, с нитроболом. У Каронимо, как, впрочем, у всех нормальных людей, одно лишь упоминание этого весьма нестабильного вещества вызывало холодный пот, над которым Олли (так же как Энди) только посмеивался.

— Займись оружием.

— Без тебя знаю.

Бааламестре, шатаясь и балансируя руками, двинулся к пулемёту, но замер, услышав издевательское:

— Только брезент пока не снимай. Пусть "Гаттас" станет для наших новых знакомцев сюрпризом.

Вряд ли менсалийцы ожидают увидеть на одиноком бронетяге современный шестиствольный пулемет.

— Понятное дело, — проворчал толстяк, хотя как раз собирался расчехлить оружие. — Но они всё равно не приблизятся на убойную дистанцию — испугаются твоего бомбомёта.

— Приблизятся, — уверенно отозвался Мерса, блеснув стёклами только что начищенных очков. — Если бронекорда и впрямь так хороша, как заверяет Павел, у них просто не будет иного выхода, им придётся встать прямо над нами.

— Бронекорда хороша.

— В таком случае не торопимся раскрывать карты.

И в этот миг справа от мчащейся во всю прыть машины раздаётся первый взрыв.

Взрывная волна бьёт в бронированный бок, корда кренится, скрипит, то есть ругается на своём, металлическом языке, но держит дорогу так, как не снилось даже тяжёлому гусеничному "Доннеру". Возвращается на все шесть колёс, слегка подпрыгивает правым бортом, окончательно гася импульс, принимает на кузов осколки и щебень, но продолжает рвать вперёд. И сидящий за рулем Гатов хохочет в голос, представляя, как мучаются артиллеристы, наводя на необычайно подвижную цель неповоротливые пушки крейсера.

Взрыв слева, но очень, очень далеко, даже осколки ушли прочь… Третий взрыв где-то позади, третий расчёт оказался совсем бестолковым… Три ствола ударили, и есть несколько спокойных секунд, во время которых пушки будут перезаряжаться, а беспокоить беглецов станут лишь пулемёты.

— Прорвёмся! — рявкает Павел, закладывая очередной вираж. — Вперёд и вверх! Твою мать! Вперёд и вверх!