Читаем Ганнибал полностью

Они решительно потребовали от пунийского руководителя воздержаться от любых враждебных акций в отношении Сагунта, который находился под их протекторатом. Ганнибал разговаривал с послами надменно и не преминул напомнить им, что совсем недавно Рим и сам позволил себе грубое вмешательство во внутренние дела этого города, предав смерти многих знатных жителей, а других отправив в изгнание. Молодой карфагенский вождь продемонстрировал завидное чувство юмора, когда в качестве аргумента своей правоты привел римлянам один из их же излюбленных лозунгов, используемых для прикрытия истинных целей внешней политики. «Карфагеняне, — заявил он, — искони блюдут правило защищать всех угнетенных» (Полибий, III, 15, 7). Поскольку греческий историк остается нашим единственным «информатором» в этом эпизоде и только благодаря ему нам известно о том, в какой атмосфере протекал «обмен мнениями», наверное, стоит задержаться чуть подробнее на несколько странном авторском комментарии к поведению Ганнибала. В дальнейшем нам еще не раз представится случай убедиться, что Полибий в целом относился к командиру пунийцев очень благожелательно, нередко снимая с того выдвинутые римскими историками обвинения, например, в жестокости или варварстве, а уж о военных его талантах рассказывал, захлебываясь от восторга. Но в данном случае приговор Полибия звучит весьма сурово. По его мнению, Ганнибал повел себя с римскими послами как воинственный порывистый юнец, которому вскружили голову его недавние ратные подвиги и который дал волю своему чувству застарелой (несмотря на молодость) ненависти к Риму: «Вообще Ганнибал преисполнен был в то время безумного, порывистого гнева. Поэтому о действительных причинах он молчал и подыскивал нелепые предлоги» (III, 15, 9). Не разумнее ли было, добавляет Полибий, потребовать от римлян возвращения Сардинии и денежной суммы, которую, воспользовавшись ситуацией, те вытянули из карфагенян? Нашему современнику, близко наблюдавшему слишком большое число вооруженных конфликтов и хорошо знающему, что агрессоры редко признаются в своих истинных целях, трудно решить, чего в суждении греческого историка больше — рационализма или наивности. Ученые, конечно, попытались подыскать подходящее объяснение позиции Полибия. Так, последний французский издатель трудов древнего грека услышал в его оценках отзвук римской пропаганды (J. A. de Foucault, 1971, p. 48), что, учитывая явную независимость Полибия от официальной римской историографии, выглядит маловероятным. Крупнейший британский исследователь предположил, что греческий историк «обиделся» на своего героя, чьи поступки никак не укладывались в придуманную им схему истинных причин (aitiai) войны (F. W. Walbank, 1983, р. 63)[46]. Иными словами, используя здесь изобретенный им же способ «кодировки» текста, который впоследствии он применит еще раз, повествуя о македонском царе Филиппе V, согласившемся по наущению Деметрия ввязаться в войну с Римом, завершившуюся для него весьма печально, Полибий словно между строк внушает своему читателю: война, начатая под влиянием страсти, кого угодно, даже гения стратегии, неизбежно приведет к поражению (А. М. Eckstein, 1989, pp. 1-15). Гроздья гнева, убежден Полибий, никогда не приносят съедобных плодов. Правда, когда он писал эти строки, конец истории был ему уже известен.

Получив от Ганнибала «от ворот поворот», римские дипломаты, согласно Полибию, двинулись в Карфаген (III, 15, 12). Чем завершилось это предприятие, греческий историк нам не сообщает, что же касается Тита Ливия (XXI, 6, 4), то он признает, что сенат действительно принял решение об этой поездке, однако осуществить его не успел, поскольку Ганнибал в это время уже осадил Сагунт. Заканчивалась зима 220/19 года. Ганнибал отлично знал, что Рим, не без труда ликвидировавший кельтскую угрозу в Италии, теперь все свои силы намеревался бросить в Иллирию, на Адриатическое побережье, где активизировался его бывший вассал Деметрий Фаросский, заключивший союз сначала с правителем Македонии Антигоном Досоном, а затем со сменившим его в 221 году молодым царем Филиппом V. Таким образом, к весне 219 года Риму приходилось прежде всего заботиться о положении на Балканах, и Ганнибал понимал, что тому будет не до Сагунта.