В Карфагене Валерий Флакк и его коллеги по миссии добились аудиенции у рупора пунийской аристократии и нашего старого знакомца Ганнона, соперника Гамилькара, который в дальнейшем будет преследовать своей враждой Ганнибала на всем протяжении Второй Пунической войны. Речь Ганнона, приводимая Титом Ливием (XXI, 10, 2-13), открывает целую серию выступлений, которые падуанский историк вложил в уста карфагенского сенатора. Раздражительность Ганнона будет нарастать в них крещендо, пока не достигнет кульминации в гневной тираде, произнесенной в 216 году в связи с победой при Каннах, которую старый сенатор назовет пирровой. Ганнибал, вещал он, опасный поджигатель войны, которого надо остановить, пока не поздно, потому что запаленный им в Сагунте пожар в конце концов перекинется на стены Карфагена. И потому, предлагал Ганнон, надо немедленно прекратить всякие военные действия против Сагунта, а Ганнибала выдать римлянам. Совет старейшин состоял главным образом из людей, настроенных к сыну Барки благожелательно, и пылкие речи Ганнона не имели среди них никакого успеха. Совет принял решение ответственность за конфликт возложить на жителей Сагунта. Между тем осада города все продолжалась. Ганнибалу пришлось на несколько недель отлучиться от крепостных стен, потому что в Ламанче и Новой Кастилии вспыхнули волнения среди оретанов и карпетанов, которые, возмутившись слишком активной вербовкой солдат в войска Ганнибала, напали на самих вербовщиков. Осажденным в отсутствие главнокомандующего легче не стало. Руководство операцией Ганнибал на время своего отсутствия возложил на Магарбала, сына Гимилькона, которому предстоит, во всяком случае по версии Тита Ливия, возглавить карфагенскую конницу в битве при Каннах и произнести ставшую исторической фразу. Из своего молниеносного рейда на полуостров Ганнибал, согласно легенде, воспетой Силием Италиком («Пуника», II, 395–456), привез удивительный щит, честь создания которого поэт отдает галисийским бронзовых дел мастерам. Поверхность щита украшали рисунки, изображающие всю историю Карфагена, причем даже с некоторым забеганием вперед: так, один из рисунков посвящался переходу Ганнибала через Эбро, а еще один показывал падение Сагунта. Действительно, осенью 219 года город пал. Последние дни его защитников были ужасны. Доведенные до отчаяния голодом, люди начали поедать тела умерших близких, а потом оставшиеся в живых воины запалили гигантский костер и бросились в него вместе с женами и детьми (Августин, «Град Божий», III, 20). Победителям досталась богатая добыча, которую они поделили на три части: солдаты получили пленных, драгоценности были отправлены в Карфаген, а золото и серебро Ганнибал оставил себе. Он копил средства для будущих походов.

Объявление войны

Весть о падении Сагунта вызвала в Риме сильнейшее волнение, тем большее, чем яснее все кругом понимали: римляне не сделали почти ничего, чтобы прийти на помощь городу, признавшему римский протекторат. Вопреки утверждению Полибия, который с большой живостью называет это сообщение «подлыми сплетнями, словно подслушанными в лавке брадобрея» (наш современник сказал бы в этом случае: в очередях болтают), выдуманными Сосилом Лакедемонянином и каким-то Хереем, о котором нам неизвестно ничего, в сенате все-таки состоялось бурное обсуждение вопроса, поскольку, несмотря на испытанное унижение, в сенате не было единства по вопросу об объявлении Карфагену войны (Полибий, III, 20, 5).

Близился к концу 219 год, а в это время партия Фабиев, традиционно настроенная против активной политики в Средиземноморье вообще и в Испании в частности, все еще удерживала в сенате сильные позиции. Однако в последние несколько лет с Фабиями все острее соперничала группировка Эмилиев, сумевших захватить управление первостепенными магистратурами. После победы над галлами на мысу Теламон, одержанной в 225 году, Эмилиев стала поддерживать и демократическая партия в лице Г. Фламиния, консула 223 года. Их устремления сводились к ослаблению роли консервативной аристократии, составлявшей в сенате большинство. Начиная с 222 года влияние Эмилиев в сенате и в органах исполнительной власти Рима беспрерывно росло, как, впрочем, и влияние еще одной выдающейся патрицианской фамилии — Корнелиев Сципионов. В 219 году консулами были выбраны Л. Эмилий Павел и от плебеев — М. Ливий Салинатор, но, как мы уже видели, их внимание поглотила война в Иллирии против Деметрия Фаросского. В следующем, 218 году консулами стали П. Корнелий Сципион — отец Публия Африканского, и Семпроний Лонг, как и его коллега, ярый противник Карфагена.