Худощавый офицер СС взглянул, приподняв брови, на открытую дверь. Его новые сапоги с высокими голенищами и кожаные ремни громко скрипели. Остановился возле колоды для рубки дров, взял топор и одним махом разрубил надвое толстое полено. Наточен топор был остро. Оберштурмфюрер пнул чурбаки и негромко засмеялся. Потом лицо его посуровело. Он повернулся к Старику.

— Фельдфебель, собери своих людей, и быстро убирайтесь отсюда!

И небрежно вскинул руку в эсэсовском салюте, на запястье сверкнули массивные золотые часы.

Старик приказал нам строиться.

Появился Порта. Легионер встал, слегка удивив эсэсовца. Сдвинул на затылок мятое кепи и засвистал сквозь зубы.

В Старике пробудился фельдфебель. Он очень громко крикнул:

— Быстро, охламоны!

Мы угрюмо, неохотно построились. Толкаясь и перебраниваясь. Из дома вышли широким шагом Малыш, Хайде и Бауэр. Малыш держал в руке свой нож.

— На пле-чо! Походным шагом марш! — скомандовал Старик так громко, что голос его ломался.

Мы пошли мимо эсэсовцев, презрительно усмехавшихся и плевавших в нашу сторону.

— Дерьмо! — торжествующе выкрикнул один из них.

Малыш хотел что-то ответить, но Легионер и Старик шли рядом с ним и не позволили.

В то утро было удивительно много слепней. Они нещадно жалили нас в шею чуть повыше воротников.

Через ельник мы прошли, не оглядываясь. И остановились только далеко внизу, возле старого моста через пересохший ручей. Молча улеглись в кусты и смотрели на горный коттедж, залитый лучами утреннего солнца.

Оберштурмфюрер вошел в дом, за ним два эсэсовца. Одним из них был рослый обершарфюрер, державший автомат, будто хлыст.

В доме они пробыли долго, но мы ничего не слышали. Несколько эсэсовцев улеглись на траву и стали играть в карты и кости. Казалось, они ждут опаздывающего поезда.

— Наш друг лейтенант Штиф хорошо спрятался, — сказал Порта.

— Будем надеяться, достаточно хорошо, — нервозно ответил Старик. Он покусывал мундштук своей трубки.

— Скоро увидим, — сказал Легионер. — Аллах знает, Аллах видит все.

Малыш пустил свою фляжку по кругу. У него хватило предусмотрительности наполнить ее шнапсом. Мы пили большими глотками. Порта с Легионером тоже наполнили свои фляжки. Мы опорожнили их все. Осмелели. Захотели увидеть кровь. Малыш плюнул на куст.

— Собаки, дерьмо вонючее! — ругнулся он. — Давайте перестреляем их.

И постукал пальцами по рожку автомата. Штеге пожевал губами.

— Давай, в самом деле, Старик, — хрипло предложил он.

Старик покуривал трубку.

Росистое утро огласил протяжный, мучительный крик. Мы инстинктивно поползли прятаться понадежнее. Малыш облизывал горлышко пустой фляжки.

— Плохо спрятался старый еврей, — вздохнул Штеге.

Раздался еще один вопль. Знакомый нам по концлагерям и тюрьмам.

— Интересно, что они там делают, — прошептал Брандт.

— Медленно убивают его, — грубо ответил Легионер, приводивший огнемет в боевое положение и надевавший форсунку. — В горах Риф мы всегда мстили, когда черные резали наших на куски.

И взглянул испытующе на Старика, лежавшего за кустом, глядя на коттедж.

Легионер хотел сказать еще что-то, но успел произнести только первый слог.

Эсэсовцы вышли с Герхардом Штифом. Он полз на четвереньках в своей полосатой робе. И непрерывно стонал. Они пинали его. В такое холодное утро все звуки хорошо слышны. Набираются громкости у свежей бодрости утра, раздаются чисто, без посторонних звуков. До нас отчетливо доносились глухие удары, когда Герхарда пинали эсэсовцы. Мы услышали, как они сломали ему руку — раз, другой. Потом третий. Слышны были только звуки, напоминающие треск веток в морозную ночь, и приглушенные, но пронзительные стоны пытаемого человека.

Каждая подробность неизгладимо врезалась в наши сердца. С каждым новым стоном мы становились чуть ближе к безумию.

Эсэсовцы что-то сделали с его лицом. Он упал.

Рослый обершарфюрер наклонился к затихшему Герхарду Штифу. В руке его блеснул нож.

Мы знали, что последует. Мы это уже не раз видели, и все-таки нас всегда потрясал издаваемый крик. Протяжный, неописуемый, когда тело выгибается дугой. Почти мертвое тело с воплями поползло рывками по тропинке.

Эсэсовцы положили его головой на колоду. Оберштурмфюрер взмахнул топором лишь дважды. Кровь забила длинной струей.

Тихое утро теперь оскверняли только их шутки и смех.

Потом они вырыли яму в навозной куче, бросили в нее тело и отрубленную голову.

Эсэсовцы построились. Команда — и они скрылись среди елей, распевая: «Еврейская кровь заструится рекой».

Штеге громко всхлипывал. Малыш рычал, а Старик сказал чуть ли не просительно:

— Будьте благоразумны!

Но Легионер прошипел:

— Çа c'est la Légion! Мы будем безумны, как люди в горах Риф.

Его вспышка ярости распространилась, будто лесной пожар. На остальное потребовались всего секунды. Эти волки столкнутся с еще более крупными — во главе с марокканской собакой-волком.

VI. Месть

Убийство может оказать очищающее воздействие.

Мы не верили, но попробовали и убедились.