Читаем Франклин Рузвельт полностью

Корреспонденты крупнейших газет стали брать у него интервью. В весьма влиятельной «Нью-Йорк таймс» уже 22 января появилось его высказывание: «Я ничего не люблю так сильно, как хорошую борьбу Я никогда в своей жизни не получал такого удовольствия, как сейчас», встреченное читателями с симпатией. В другом интервью он осмелился даже посягнуть на то, что в кругах демократов считалось чуть ли не основой основ: «От разных Мёрфи, которые представляют большой бизнес, надо очиститься»^{90}.

Естественно, такие эскапады вызывали гнев лидеров партии. «Отвратительный, высокомерный парень этот Рузвельт», — как-то публично высказался Тимоти Салливан, один из помощников Мёрфи^{91}. Таммани-холл добился невиданного для тогдашних партийных нравов Америки — в Олбани местная «партийная ячейка» демократов исключила Рузвельта из своего состава.

Признаем: во многом всё происходившее было для Рузвельта карьерной игрой. Ведь сам он не так уж сильно отличался от Шихана — и был богат, и служил ранее в адвокатской фирме, обслуживавшей миллионеров. Я уже не говорю о том, что, ополчившись против Шихана, «инсургенты» Рузвельта не позаботились о том, чтобы найти собственного кандидата, который бы отвечал их прогрессистским чаяниям. Скорее всего они надеялись, что в случае благоприятного развития событий таковой отыщется в их собственной среде. Но наиболее убедительным доказательством того, что это была лишь азартная политическая игра, может служить, на мой взгляд, итог всей истории.

После почти двухмесячной перепалки в феврале—марте 1911 года Таммани-холл сделал вид, что пошел на компромисс. Кандидатура Шихана была снята, взамен в сенат был выдвинут бывший «гранд сейчем» Таммани-холла (по-индейски «сейчем» — вождь; так называли фиктивных руководителей, зицпредседателей, которые прикрывали власть подлинного лидера), весьма близкий к Мёрфи Джеймс О’Торман. Эта личность еще меньше, нежели Шихан, соответствовала требованиям, которые выдвигал к кандидату Рузвельт, но он счел за благо поддержать ее, чтобы не оказаться в изоляции.

Формально Франклин потерпел поражение. Но он отнюдь не считал, что оказался в проигрыше, и, видимо, был прав. Как выяснилось, можно было заставить всесильный Таммани-холл менять свои планы. Но главное — имя Франклина Рузвельта стало известно, по крайней мере в родном штате. Рузвельта узнали не только как удачливого соперника на выборах, но и как резкого и остроумного оратора, который за словом в карман не лез. Коллега Франклина по сенату штата Р. Вагнер с немалой иронией говорил тогда: «Сенатор Рузвельт добился своего. Всё, чего он хочет, — это газетные заголовки. Давайте теперь займемся нашими делами»^{92}.

В центральных газетах Америки всё чаще стали появляться не только упоминания о нем, но и интервью с ним, иногда даже с фотографиями, на которых было запечатлено юное лицо оратора с вздернутым в характерной манере подбородком. Рузвельт запоминался людям как борец против «боссизма» и «антитрестовец», хотя для агрессивного и вместе с тем расчетливого юного политика это было верно только частично. Теперь прогрессистские круги оценивали эту гордо поднятую голову уже не как признак высокомерия и снобизма, а в качестве признака твердого характера и сильной воли. Одни и те же жесты или привычки трактовались совершенно по-разному — в зависимости как от позиций их обладателя, так и отношения к этим позициям со стороны коллег.

Уже в ранние годы политической деятельности Рузвельта совершенно четко проявилась его двойственность: резкая критика тех, кто накопил миллионные состояния, — и использование всех благ богатства, которым обладала его семья; выпады против «боссизма» — и стремление подчинить своей воле других; показная демонстрация собственной принципиальности вкупе с непримиримостью — и готовность идти на компромиссы, когда это оказывалось политически целесообразным; наконец, негодование по поводу карьеризма — и неуклонное стремление вознестись на самые карьерные вершины.

«Исторический путь — не тротуар Невского проспекта», — говорил русский мыслитель Н. Г. Чернышевский, имевший в виду, что те, кто ступил на зыбкую почву политической деятельности, должны забыть о морали. Вряд ли это мнение полностью справедливо, но определенная степень отрешения от незыблемых и вечных нравственных норм характерна для любого из тех, кто решил посвятить себя этой сфере. В немалой степени сказанное касалось и Рузвельта, и мы еще не раз встретимся с тем, как при столкновении соображений морали и политической целесообразности он предпочитал преимущества последней.