Читаем Фонтан переполняется полностью

Здесь я упиралась в тупик. Поперек тропы, по которой я хотела пробраться в таинственные леса, стояла огромная пирамида, огромная церковь, огромный храм. Я была разочарована. Мама, Констанция, Розамунда и я, несомненно, изгнали демонов из дома на Найтлили-роуд, потому что обладали сверхъестественными способностями, и я надеялась, что мой страх смерти помогут развеять какие-то добрые силы, которые проявят себя так же очевидно, как и те, побежденные нами, что заставляли носиться по воздуху соусники и занавески. Сейчас, повзрослев, я осознаю, что мне никогда не хватало тонкости ни в чем, кроме музыки.

Но все-таки мой страх смерти исчез, хотя я и не понимала почему, а через несколько минут я встретила в коридоре Мэри, и та сказала:

– Теперь, когда здесь Розамунда, мне нет дела до Корделии.

Так что на следующий день, отправляясь на вечеринку к Нэнси Филлипс, мы с Розамундой чувствовали себя вполне счастливыми, не считая легкого беспокойства за Ричарда Куина, который проснулся с небольшим жаром и остался в постели. Нас мучила совесть, ведь он, возможно, простудился в конюшне, хотя ему всегда разрешали гулять где угодно, но только в шинели. Впрочем, мы полагали, что на следующий день он поправится, ведь мы всегда очень быстро выздоравливали. Я с радостью шла на эту вечеринку. Нэнси Филлипс была старше меня, училась в классе Корделии, и мы практически не знали друг друга, так что у меня никак не получалось удовлетворить свое давнее любопытство на ее счет. Она была высокой для своего возраста, с копной гладких светлых волос, не золотистых, как у Розамунды, а скорее желтых, как дикая горчица, но, в отличие от большинства высоких школьниц с красивыми ухоженными волосами, казалась неуверенной в себе. Ее лицо, обрамленное этими роскошными ярко-желтыми локонами, было бледным, замкнутым и даже обиженным, а движения – вялыми. Но в то же время рюши и оборки на ее пестрых блузках, а также многочисленные броши и браслеты, раздражавшие учителей своей неуместностью в школе, говорили о легкомыслии, которого она больше никак не проявляла. Я чувствовала в ней какую-то загадку и ни секунды не сомневалась, что в ее жизни происходит много странного, – возможно, она живет с жестокой и безумной мачехой в богатом, но затянутом паутиной особняке. Так что я очень удивилась, когда накануне услышала, что она упомянула о своей маме.

Ее дом и впрямь показался мне странным. Это была огромная вилла из красного кирпича, окруженная такими же домами, в которых жили только богатые семьи. Но внутреннее убранство не могло бы стать более отвратительным, даже если бы Филлипсы были очень бедны. В прихожей и маленькой комнатке, где мы сняли уличные вещи, – семья вроде нашей сделала бы в ней кабинет, – висели рисунки в толстых золотых рамах, какие пристали настоящим картинам, а не этому недоразумению. На большинстве из них были изображены мужчины и женщины, одетые в массивные пальто и фуражки с козырьками, какие тогда носили автомобилисты, и каждый из них либо попал в аварию, либо въехал в пруд, живую изгородь или в телефонный столб; на остальных картинах были собаки, кошки и обезьяны в автомобильных костюмах за рулем. Ни одна из картин не казалась красивой, они напоминали календари, которые магазины иногда присылали нам на Рождество; если их видела мама, она цокала языком, с силой рвала их и бросала в корзину для бумаг, а если календари находил папа, то сердито говорил, что вынужден растить нас в недостойном мире.

Нэнси приняла нас в гостиной, слабо улыбнулась своей милой улыбкой и сказала Розамунде:

– Ты выше меня.

Одетая в белое шелковое платье с оборчатым подолом, расшитое розовыми бутонами, она и впрямь выглядела до глупости высокой. Потом нас поприветствовала какая-то взрослая женщина. Она говорила странно:

– Это я, старая тетя Нэнси, Лили, мы так рады, что вы, деточки, надели свои самые нарядные платьица и оказали нам честь, добравшись до нас сквозь бурю и грозы.