Читаем Фонтан переполняется полностью

Я уже заметила, что Розамунда изменилась. Перемена эта мне не вполне нравилась, поскольку еще больше отдаляла ее от меня. Она никогда не была похожа ни на одну из девочек, которых я когда-либо видела. Лишь став взрослой, я смогла оценить уникальность ее внешности. Если бы она и ее мать вдруг лишились цвета, то стали бы неотличимы от статуй, но не потому, что казались безжизненными, а потому, что излучали жизнь, даже будучи неподвижными. В Констанции это проявлялось немного странно. Она так сильно напоминала шедевр, создать который мечтал бы любой викторианский скульптор, что казалось, будто она ненадолго отлучилась с фасада ратуши. Розамунда же была похожа на греческую статую. Разумеется, и заикалась она только потому, что не следует просить камень разговаривать, зато, подобно скульптуре, обладала красноречием другого рода. Даже ребенком я понимала, что одним своим существованием, своим лицом и телом она несла в мир тот же смысл, который я находила в музыке. После возвращения из Шотландии она наполнилась еще большим значением. На лице ее появилась вуаль, сотканная из знаний, неведомых мне. Меня охватил трепет, я протянула руку и дотронулась до Розамунды, как будто ее секрет мог передаться мне через кожу.

– Вы не хотели бы у нас погостить? – ласково спросила мама. – Мне, конечно, придется поселить вас в мансарде рядом с Кейт, но раньше вам там было вполне удобно.

Нам не пришлось присоединяться к уговорам: Констанция и Розамунда переглянулись и с застенчивыми улыбками признались, что, когда они вернулись, оказалось, что Джок должен на три дня съездить в западные графства, и они приехали в надежде погостить у нас, но на случай, если это невозможно, оставили сумку на станции. Мы были очень счастливы и договорились, что после обеда вместе с Розамундой и Ричардом Куином съездим на станцию за сумкой, и Ричард Куин сказал Розамунде, что, если повезет, мы поймаем кеб с извозчиком, который очень гордится тем, что брат его лошади выиграл дерби. Я подумала, как это по-детски очаровательно, но потом вспомнила, что, когда мы только приехали в Лавгроув, тоже верила в небылицу, сочиненную хозяином той заезженной лошади, должно быть, в приступе ироничного отчаяния. Мы меняемся, подумала я, вот и Розамунда изменилась. Но она не отдалилась от меня. Сложно описать, как действовала на меня Розамунда, однако не только ее глаза и губы, призванные выражать чувства, но и все ее черты: тяжелые золотые завитки на плечах, белая кожа, омываемая светом, словно лепесток огромного цветка, твердая линия щек от широких скул до округлого подбородка, сутулое и робкое тело, задумчивые ладони – обещали мне вечную дружбу.

В дверь позвонили и позвали Корделию, и она вернулась суетливой, подобно худшим из взрослых.

– Это была Нэнси Филлипс, она занесла мне учебник по алгебре, который случайно забрала домой. Она очень расстроилась, потому что мне пришлось сказать ей, что я не смогу завтра прийти на ее вечеринку. Но меня неожиданно пригласили выступить в Ричмонде. Я вынуждена отказывать себе даже в самых маленьких удовольствиях, моя жизнь целиком состоит из работы, – важно сказала она Констанции и Розамунде.

Мама поджала губы и раздраженно дернула рукой. Корделия в ответ покачала головой, будто старая дева. В конце концов мама произнесла:

– Так отмени выступление, ты же знаешь, что я терпеть не могу, когда ты принимаешь эти нелепые приглашения.

– Что с нами станет, если я не продолжу свой профессиональный путь? – ответила Корделия.

Меня ослепила ненависть; я увидела веснушчатую руку мисс Фернес, теребящую жемчужный крестик.

– Нэнси была очень разочарована, когда услышала, что я не приду на вечеринку, – продолжала Корделия. – Как вы знаете, Мэри тоже пришлось отказаться, потому что она обещала пойти на чай к Иде Оппенгеймер. Так вот, оказывается, мама Нэнси сердится, когда кто-то не приходит, по ее словам, вечеринки стоит давать только для большого количества людей, иначе это слишком хлопотно. Так, может, Розамунда пойдет?

– Как странно говорить такое своей дочери, – сказала мама. – Я бы с радостью устраивала для вас вечеринки, но, вероятно, ее тревожат какие-то семейные неурядицы. В любом случае, Розамунда, ты окажешь любезность Нэнси, если завтра пойдешь с Роуз.

Розамунда вежливо ответила, что с удовольствием, и вернулась к рисункам Ричарда Куина. Они были довольно хороши, особенно те, на которых призрак Наполеона смеялся над герцогом Веллингтоном, когда толпа разбила его окна в годовщину Ватерлоо за то, что он не хотел давать им право голоса. Забавно, что, хотя Ричард Куин был достаточно взрослым и понимал большую часть того, что папа рассказывал нам про герцога Веллингтона, газгольдеры настолько захватили его воображение, что он нарисовал один из них в окне комнаты с призраком Наполеона.

– Наверняка все так и было, – говорил Ричард Куин, – а как иначе, призрак Наполеона наверняка именно так себя и чувствовал, все точно так и было, интересно, знает ли об этом кто-нибудь еще.

Дойдя до последнего рисунка, Розамунда откинулась на спинку кресла и вздохнула: