Мы поняли, что не получим одобрения, которое на мгновение себе вообразили. Неспроста, когда мисс Фернес начала говорить, ее голос и манера держаться напомнили мне о том, как она зачитывала список девочек с плохими оценками. Вероятно, мисс Бивор распускала язык, да и мы, будучи честными, не находились с ответом, когда учителя и одноклассники заговаривали об успехах Корделии. Кроме того, я впервые задумалась о том, что никто не знает о наших с Мэри планах стать профессиональными пианистками. Мы не брали уроки фортепиано в школе, и, хотя мама отправляла нас на стандартные местные экзамены, которые мы всегда с честью выдерживали, мы никогда не считали это достойным упоминания. Минуту или две я пыталась придумать какой-нибудь способ вывести мисс Фернес из заблуждения по поводу ситуации с музыкой у нас дома. В гостиной стоял кабинетный рояль «Бродвуд», и я подумывала спросить, нельзя ли нам с Мэри подняться наверх и сыграть дуэтом. Мама была вполне довольна тем, как мы исполняли некоторые из Marches Héroique[49] Шуберта. Но мне пришло в голову, что мисс Фернес, вероятно, ничего не смыслит в музыке. Я поняла, что, при всей ее доброте, она не может разбираться сразу во всех предметах; одно с другим никак не связано. Я также поняла, что сочиненная кем-то драма обо мне и моей семье разыгрывается не первый день и бесполезно выходить на сцену и уверять, что на самом деле все совсем не так, поскольку каждый из зрителей уже составил свое мнение, исходя из услышанного. Если бы мы с Мэри предложили сейчас мисс Фернес сыграть на фортепиано, она бы решила, что нам по-прежнему не дает покоя зависть. Я страдала одновременно по-детски и по-взрослому, в памяти моей всплывала омерзительная какофония, в которую Корделия превратила вступительные такты Berceuse Годара, и пальцы мои, так старательно обученные искусству игры, сжимались от бессильного гнева. Я сидела совершенно неподвижно, Мэри тоже, и к ее коже, всегда такой белой, медленно приливала кровь. Мисс Фернес подняла веснушчатую ладонь, чтобы потеребить крестик из мелкого жемчуга у себя на шее, и с блестящими от слез глазами попросила нас помнить, что, если мы обратимся к Иисусу, Он нам поможет.

Глава 8

Вернувшись домой, мы сказали, что нам очень понравилось чаепитие у мисс Фернес. То, что произошло на самом деле, мы не обсуждали даже между собой и с головой ушли в усердные занятия фортепиано. Незадолго до этого мама объявила, что «Джига соль мажор» Моцарта слишком сложна для меня (она и в самом деле не из легких), но я твердо решила, что справлюсь, и за несколько дней так тщательно ее разучила, что, хотя редко исполняла ее во взрослой жизни, она по сей день слетает с моих пальцев, и иногда я просыпаюсь, вспоминая ее от первой до последней ноты. Но я трудилась в пустыне. Я страдала от голода и жажды. Казалось, все в моей жизни было не так, как надо, ведь я по-прежнему оставалась невыносимой эгоисткой и не могла простить мисс Фернес свою уязвленную гордость, не задумываясь о том, что маме, вероятно, пришлось стерпеть сотню подобных ран. Но я знала, что, когда вернется Розамунда, все наладится, и, хотя не очень-то доверяла маме, все же не сомневалась, что Розамунда вернется к нам еще до конца года, потому что мама так сказала.

За несколько дней до Рождества в дверь постучали, Кейт позвала маму, а потом мама вскрикнула, и в ответ размеренно прозвучал выразительный, сонный и вместе с тем настороженный голос Констанции. Я вскочила из-за фортепиано, Мэри отбросила учебник гармонии, а Корделия с грохотом сбежала вниз по лестнице. В прихожей, в маминых объятиях, застенчиво улыбались они, обе высокие и спокойные. Ричард Куин протолкнулся мимо нас, обнял Розамунду, наклонил ее к себе и воскликнул:

– Я только что узнал, что газ берется из газгольдеров!

– О, – медленно произнесла она, широко распахнув глаза. – Из тех круглых штук?

– Да, – сказал он. – Они похожи на крепости, я бы ни за что не догадался.

Мы прошли в гостиную, и Констанция с Розамундой подарили нам подарки, которые принято было привозить из Шотландии: сладости «Эдинбургская скала», песочное печенье и ленты для волос из шотландки. Потом мама спросила Констанцию:

– Тетя Джин умерла?

Та ответила:

– Да, неделю назад.

Мама приподняла голову и свободно взмахнула рукой, как если бы прослеживала путь падающей звезды.

– Тяжело было? – спросила она.

– Да, – сказала Констанция. – Но она столько об этом знала, что уходила не в полную неизвестность.

– Конечно, – вздохнула мама, – но все-таки… Да и вы, должно быть, намучились.

– Ночи иногда тянулись очень долго. Не знаю, что бы я делала без Розамунды.

Мама посмотрела на Розамунду с большим уважением, какое взрослые редко испытывают к школьницам, и сказала:

– Да, из нее наверняка вышла замечательная помощница.