Читаем Фонтан переполняется полностью

К сожалению, так совпало, что как раз в то время кое-кто из родственников, которые до сих пор отказывались с нами знаться, изменил свое решение. Это была вдова моего дяди Барри, тетя Теодора. В мемуарах той эпохи самые почтенные дамы представали крупными, мужеподобными и суровыми, словно женщины-полицейские, которых, судя по их страстным лицам, ждало неизбежное увольнение со службы в связи с эмоциональным перенапряжением. Тетя Теодора с ее мешками под глазами и брылями, обрюзгшая не по причине возрастных изменений, а из-за застывшего на ее лице выражения оскорбленного здравомыслия, была одной из этих сломленных женщин. Она считала, что весь мир предается расточительству и при этом ожидает, что она лично будет выручать всех нуждающихся. Одной из любопытнейших особенностей эпохи изобилия, закончившейся с Первой мировой войной, было то, что богачи невообразимо боялись любых покушений на свои состояния. По этой причине тетины визиты к нам оборачивались кошмаром. Большинство взрослых грубы с детьми, а большинство богачей грубы с бедняками. Мы были детьми, и мы были бедны, а значит, вдвойне подходили на роль жертв; и хотя мы уже подросли, но все равно оставались маленькими, особенно по сравнению с ней. Входя в нашу гостиную, она обращалась к маме: «Что ж, вижу, вы по-прежнему здесь», словно удивляясь, что нас до сих пор не унесло в бездну, которая, однако, вполне могла когда-нибудь разверзнуться у нас под ногами. Ее разговоры целиком состояли из замечаний по поводу нашей жизни, слишком грубых и бестактных, чтобы их можно было принять за сочувствие, хотя в этом и состояла их единственная цель. Выговорившись, она поворачивалась к нам всеми своими мешками под глазами и брылями и осведомлялась, понимаем ли мы, что должны как можно скорее начать зарабатывать себе на жизнь, а затем добавляла: «И чтобы без выкрутасов». Эта фраза была бессмысленной, как собачий лай, и мы чувствовали себя заблудившимися, погребенными под снегом альпинистами, чьи лица обнюхивает огромный сенбернар, который пришел не для того, чтобы дать нам бренди, а чтобы забрать все, что у нас еще осталось.

Однажды во время каникул мама с Ричардом Куином отправились за покупками, Корделия в нашей спальне превращала в тошнотворную дрянь Berceuse[42] из «Жослен» Годара, я играла арпеджио в гостиной, Мэри на диване готовила урок гармонии, а папа работал в кабинете над передовицей. Раздался громкий стук в дверь, и мы сразу поняли, что нам принесли телеграмму, ибо рассыльные, в ту пору сновавшие по Англии на красных велосипедах, обладали тягой к драматизму и всегда эффектно гремели дверным молотком. Кейт была в столовой, поэтому отнесла телеграмму прямо в кабинет, а потом мы услышали, как папа в спешке выбежал в прихожую, сорвал пальто и шляпу со стойки, уронив ее, и хлопнул за собой дверью.

– Он не мог снова потерять деньги на бирже, – сказала Мэри. – Ему нечего было проигрывать.

– Может, это просто что-то связанное с политикой, – предположила я.

Потом вошла Кейт и многозначительно произнесла:

– У меня свободный день. Если хотите, я отвезу вас в Уимблдон на чай к моей матери.

На самом деле у нас не было свободного времени, мама разучивала с нами особенные произведения. Но Кейт повторила, глядя на нас темными, как чернослив, глазами:

– Я обещала маме, что на днях приведу вас всех в гости.

Так что мы догадались, что все это неспроста, и согласились. Тут вернулась мама, и Кейт обратилась к ней:

– Я только что сказала мисс Мэри и мисс Роуз, что моя мать будет очень рада, если все они вместе с мисс Корделией и мистером Ричардом Куином зайдут к ней сегодня на чай. Ах да, мэм, пока вас не было, пришла телеграмма, я отнесла ее хозяину, и он сразу же ушел. Но кажется, он говорил, что телеграмма на самом деле для вас, и сейчас она у него на столе.

Мама сказала, что, разумеется, с удовольствием нас отпустит и что это очень любезно со стороны Кейт и ее матери, и пошла в кабинет. Потом она вернулась и сообщила, что на чай придет тетя Теодора, но она уже разрешила Кейт взять нас с собой, а обещания нужно выполнять.