Мы втроем спустились по крутой лестнице на кухню, я залезла на стул и зажгла газ. Он горел намного романтичнее, чем электрическое освещение, и мне жаль, что многие современные дети никогда этого не видели. Над газовой горелкой, под стеклянным колпаком, была штука под названием калильная сетка, которая, если аккуратно открыть кран и поднести зажженную спичку, мерцала тусклой, зыбкой белизной, словно маленький призрак в отблеске своего бессмертия. А еще раздавался слабый хлопок, как будто дух разрывал оковы материи. Потом можно было открыть кран полностью, и завернутый в саван человечек начинал сиять ровным ангельским светом и вскоре исчезал – вечность заявляла на него свои права. Кейт, как всегда, оставила кухню в идеальном порядке. Огонь в печи не горел, потому что летом мы почти всегда готовили на газовой плите, но Кейт до блеска начистила ее. Печь была огромной, но уголь в ту пору стоил так дешево, что, при всей нашей бедности, мы могли себе его позволить. На чистом деревянном столе соломенного цвета лежали сложенные простыни, которые Кейт гладила перед уходом, от них все еще исходил сильный и основательный запах утюга. На буфете стояли тарелки из обеденного сервиза «Мейсон Айронстоун» с тремя красно-оранжево-золотыми китайцами на бледно-желтом фоне с темно-синими вкраплениями. На самом верху буфета хранились полированные медные формы для бланманже[36] и джема, которые мы иногда использовали вместо замков, когда играли на кухонном столе. В газовом свете не было видно, что мы так и не нашли денег, чтобы привести дом в порядок, и что угольная печь сильно загрязняла кухню. Мэри села за стол, положила «Тысячу и одну ночь» на сложенные простыни и, полистав страницы, нашла «Повесть о Медном городе», а Ричард Куин вытащил из ящика буфета кусок бумажного полотенца, а из кармана – карандаш. Он любил рисовать, пока ему читают; ему нравилось делать два дела одновременно. Я достала из корзинки Кейт несколько наших чулок, опустилась в скрипучее плетеное кресло на лоскутном коврике и заштопала их. Мы очень жалели, что это произошло, когда дома не было ни Розамунды, ни Кейт. Мы не стали бы рассказывать им, что именно случилось, но они бы все равно все поняли, да и время, пока мы дожидались маминого возвращения, прошло бы быстрее.

Глава 7

Затем наступило время, когда я впервые почувствовала себя дома несчастной. Я считала, что маме не следовало позволять мисс Бивор делать из Корделии школьницу-вундеркинда, потому что, во-первых, мне как музыканту не нравилось, что моя сестра выходит на сцену и выставляет себя посмешищем, а во-вторых, Корделия с презрением отзывалась о нас с Мэри, и мне хотелось, чтобы в наказание ее постигла неудача. Но, предъявив свои претензии маме, я получила от нее весьма неубедительный ответ.

– Видишь ли, – сказала она, – предположим, что есть юный музыкальный гений масштаба Моцарта, а также мудрый и отважный учитель, готовый отдать жизнь, чтобы спасти этого гения от жестокой и неблагодарной семьи… – Она прервалась, забыв закрыть рот, и я против воли подумала, что выглядит она довольно глупо.

– И? – нетерпеливо спросила я.

– Ну, они бы чувствовали себя точно так же, как Корделия и мисс Бивор.

– Но мы-то знаем, что Корделия не гений, а мисс Бивор – ужасная женщина.

– Да, но они этого не знают. Они чувствуют себя Моцартом и его ангелом-хранителем.

– Так объясни им, объясни!

– Но они мне не поверят. С чего бы? И знаешь, было бы нехорошо, если бы люди всегда верили тем, кто говорит им, что они не гении. Многие талантливейшие люди в какой-то момент слышали, что они бездарности. Право же, природа очень капризна. Нам не так уж и нужно умение мгновенно отличать льва от тигра, а жирафа от зебры, но как бы там ни было, не обязательно быть знатоком зоологии, чтобы увидеть между ними разницу с первого взгляда. Однако только по-настоящему хороший музыкант со временем сможет отличить плохого музыканта от хорошего.

– Ну, ты хороший музыкант, у тебя было полно времени, и ты знаешь, что Корделия, хоть убей, не умеет играть, – не отставала я. – Ты должна ее остановить. Ей-богу.

– Разве я могу противостоять такому напору? – вздохнула мама.