Читаем Фаза 3 полностью

Ее зовут Нала, эту женщину. Гейл многому у нее научилась. Оказывается, человек мало что понимает в тех сторонах жизни, с которыми не приходилось сталкиваться самому. Та же проклятая болезнь, к примеру. Гейл, разумеется, и раньше встречала людей, у которых были дементные родственники. Тогда еще это ее не коснулось. Она, конечно же, пыталась представить, но как-то абстрактно, до чего, должно быть, трудно жить с человеком, который все забывает. И все! Других мыслей не возникало, она даже вообразить не могла, в какой ад превратится ее жизнь…

Глянула на часы: без трех шесть. Машинально провела рукой по шее и поднесла к носу – не перебрала ли с Kenzo? Но как иначе избавиться от обонятельных галлюцинаций? Две стиральные машины с простынями, одну пришлось загрузить повторно. Иногда ей кажется, что весь дом пропах мочой. Без конца подносила к носу то рукав, то, когда никого не было рядом, подол юбки. Она же по-прежнему спит рядом с Робертом. Можно было бы постелить ему в гостевой или в кабинете. Такая мысль, само собой, приходила – но тогда она не услышит, если ему вдруг понадобится помощь.

Пока никакого улучшения Гейл не замечала. Обычная история – завышенные ожидания. Что ни говори, это всего лишь эксперимент на добровольцах. И, нечего скрывать, никакой надежды, что он опять станет здоровым, не было и нет. К сожалению, лекарства от болезни Альцгеймера не существует. Можно, конечно, надеяться – никто не запрещает. Уповать на выигрыш в лотерее тоже можно. Но она и не рассчитывает на полное выздоровление. Однако оптимизм врачей внушает некоторую надежду.

Интересно, ради кого она так старается? Ради Роберта или ради себя? Безусловно, иногда он впадает в уныние, но все равно такое ощущение, что она страдает от его болезни больше, чем он. Роберт забывает то одно, то другое – да, но он же забывает! Он же не знает, что что-то забыл… А если даже разозлится на собственную забывчивость, то и об этом через пять минут не вспомнит.

Альцгеймер – болезнь не столько заболевшего, сколько родственников и близких. Так сказали в группе поддержки. Некоторые женщины все время плакали, не могли сдержать слез уныния и безнадежности. В основном там женщины, всего двое мужчин. Моя жена была так чистоплотна, так любила свой сад, никогда не забывала расчесать шерсть кошке, а теперь даже не помнит, что у нее есть кошка, – и тому подобные истории. Гейл уже два раза была на этих посиделках, но в основном молчала, про свою жизнь не рассказывала – собственно, никто и не требовал. Так решили: хочешь рассказывать – рассказывай, не хочешь – слушай. А иногда разговор заходил и о совершенно посторонних вещах. И тем не менее сомнения оставались. Мать когда-то наставляла: возьми себя в руки. Прикуси губу. Никто не поможет тебе прожить жизнь, потому что эта жизнь – твоя.

Ну что ж… если она не решится сейчас, то не решится никогда. Как бы деликатны и тактичны ни были объединенные общей бедой участники группы, очень трудно избавиться от чувства, что ты выставляешь свой позор напоказ. Почему болезнь мужа должна считаться позором, Гейл никому не смогла бы объяснить. Даже себе.

Три. Два. Один. Пора.

Быстро вышла из машины, нажала, не оборачиваясь, на кнопку ключа и двинулась к двери.

У входа то же объявление. Гейл даже слегка зазнобило. Она глубоко вдохнула.

– Страшновато?

Она вздрогнула и обернулась. Тот самый старик, она запомнила его с первой встречи. Меховые наушники, кудрявая, с обильной проседью бородка.

– Добрый день, – ответила невпопад.

– Какое там добрый! Ад на земле… но что сделаешь. – Он грустно улыбнулся и подтянул молнию на флисовой куртке до самого подбородка. Гейл заметила прилипшие к животу волоски собачьей шерсти, и он словно угадал ее мысли. – Одно отличие – холод нынче такой, что даже моя собака замерзла. Собачий, одним словом. В аду, говорят, теплее.

Гейл машинально улыбнулась. Попыталась вспомнить, что он говорил на предыдущей встрече, и тут же вспомнила: ее собеседник живет на берегу озера Уолден. В прошлый раз он упомянул имя своего знаменитого земляка, Генри Торо[25].

– Нас приглашают на кофе, – напомнил товарищ по несчастью. Должно быть, хотел окончательно развеять ее сомнения. – Что может быть лучше чашки горячего кофе в такую погоду?

Чашка глинтвейна, подумала Гейл, но промолчала.

Он открыл дверь и с улыбкой посторонился, пропуская ее:

– Леди в первую очередь.

Акцент не бостонский. Лонг-Айленд, скорее всего. И борода довольно неопрятная – как и у того же Генри Торо. Вид дикарский, и выглядит старше своих лет.

– Опаздываем… – заметила Гейл.

– Ничего страшного. Никто не придирается. Главное – пришли.

– Не люблю опаздывать, – неожиданно для себя призналась Гейл и удивилась – с чего бы вдруг разоткровенничалась с совершенно незнакомым человеком? Какое ему дело, что она любит и чего не любит?