Читаем Фантастика 1983 полностью

Мавродин опустился в кресло, и тогда Вадим Сергеевич достал из ящика казуаль, взял акварель Радужного, также хорошо знакомую и Мавродину, и предложил:

— Попробуйте рассмотреть вот через эти линзы.

Мавродин стал вертеть в руках казуаль, с любопытством разглядывая ее устройство: — Откуда сей… верблюд?

— Это казуаль… у археологов попросил, — коротко ответил Авилов и снова предложил: — Вы все-таки посмотрите через линзы на акварель. — Авилов помог Мавродину установить линзы под нужным углом, поднес к ним акварель, потом стал двигать ее в стороны.

— Интересно… — произнес Мавродин с недоумением. — Любопытный эффект…

— И только? — хмыкнул Авилов, ожидавший, видимо, более бурной реакции. — Вы понимаете, как этот прибор раздвигает рамки рисунка…

— Да-а… дает объем. — Мавродин посмотрел на возбужденного Авилова, недоуменно пожал плечами. — И на этом основании вы пустились в плавание? — В голосе был скепсис, явное осуждение.

— А почему бы нет?!

— А как вы все это будете обосновывать? — Мавродин кивнул в сторону листов, разложенных на столе, диване, даже на полу. — Может быть, вы собираетесь предложить и членам научного совета воспользоваться этой штукенцией?

Авилов заговорил сердито:

— Да, это путь, пусть необычный, но путь. Это лучше, чем топтаться на месте.

Мавродин не возражал.

— Но откуда в ваших рисунках такая достоверность? Такое точное ощущение эпохи?

У Авилова мелькнула догадка., и он осторожно спросил:

— А что вы видели?

— Видел я интересное… Объемы дворца… Но это же иллюзия, — закончил он.

Эти слова словно подхлестнули Авилова, и он пустился в многословные объяснения, что в искусстве (а архитектура это и искусство и наука) возможны озарения, которые сродни непознанным сторонам человеческого духа.

— Эффект стереоскопичности есть, но… это иллюзия, — признался Леонид Христофорович, а потом, глядя на растерянного друга, добавил: — Просто мы с вами устали… Вы уже третий год не отдыхаете, и вот…

— Желаемое принимаем за действительность?… — Вадим Сергеевич говорил с раздражением: — Но я ведь действительно вижу! Или это свойство только моих глаз, или… я сошел с ума?

— И я вижу, — согласился Мавродин, — но не верю…

— У нас начались галлюцинации? Да? Это же чушь?… Уже несколько дней я работаю с казуалью. И акварель и гравюра с помощью казхали стали трехмерными? Вы согласны?

— Это иллюзия! С вами спорить не буду. Если… подобное вам помогает в работе — пожалуйста. Но в качестве аргумента, доказательств это никому приводить нельзя.

— Я не боюсь иронии! — выпалил Авилов.

— Вы же не хотите выглядеть смешным экстрасенсом.

— А может быть, линзы обладают голографическим эффектом? — распалялся Авилов. — И при чем здесь экстрасенс?!

— Для того чтобы с помощью ну пусть этих линз получить голографический эффект, нужно, чтобы и рисунок был сделан также с помощью голографической техники… В ней заложена объемность, — терпеливо объяснил Мавродин.

— Видимо, да, — Авилова убедили эти сведения. — Но если вы соглашаетесь с тем, что некий, пусть с вашей точки зрения, стереоэффект возникает, то, может быть, для другого он возникает в большей степени?… А-а?

Мавродин умолк. Он явно не мог принимать всерьез доводы Авилова, его беспокоило другое — нервное состояние друга, которого можно разубедить лишь вескими аргументами, и Мавродин предложил:

— Минутку. Я вспомнил. Давайте посмотрим в энциклопедии. — Мавродин быстро поднялся и, найдя лесенку, приставил ее к полкам, где стояли фолианты БСЭ, нашел нужный том, полистал его и прочел: — «Стереоскоп… оптический прибор для рассматривания снимков… с объемным их восприятием. Снимки должны быть получены с двух точек и попарно перекрываться между собой, что обеспечивает передачу объектов в соответствии с тем., как их раздельно видит правый и левый глаз человека». — Мавродин с шумом захлопнул том, давая понять, что дальнейшие объяснения уже ни к чему.

Авилов присел на подлокотник кресла, скрестил руки; вся его поза выражала несогласие с подобными аргументами коллеги. Он уже привык к тому, что главный инженер, с которым Вадим Сергеевич разработал и осуществил за десятилетия не один проект реставрации памятников зодчества, был человеком трезвым, с четким инженерным мышлением. Хотя Мавродин столько лет работал бок о бок с людьми искусства, но редко поддавался чувству восторга, какое вызывает великое произведение. Он мог восхищаться оригинальностью, смелостью, необычностью инженерных решений, открытий, но главным для Мавродина оставалась рациональная сущность, элементарная подлинность сделанного. И тем не менее Авилову всегда было интересно беседовать с Леонидом Христофоровичем, ибо его рационализм обострял мысли и чувства, побуждал к поискам, но чаще всего помогал познать реальность, истину.

— Я слышал, один наш именитый писатель, — начал Авилов, — считает: эмоции всех людей не исчезают бесследно, даже когда они иссякают и человек успокаивается… Все вместе эмоции людей образуют как бы огромное биополе планеты… Как вы его объясните или опровергнете?