Читаем Фантастика 1978 полностью

– Валентин Марсович, почему вы сморщились? Вам не нравится эта песня? - спросила тетя Зоя, слегка удивившись.

–Нет, почему же? Просто я ее слишком часто слышу, - сказал Валентин Марсович со вздохом и стал откланиваться, по своему обычаю тылом толкая при этом дверь. Отворив таким образом дверь, он, пятясь, вышел в коридор, покряхтел там немного, надевая калоши, и ушел.

Среди множества оригинальных афоризмов, порожденных остроумной наблюдательностью Валентина Марсовича, имеется следующий: “На свете нет ничего неправдоподобнее истины”.

В справедливости этого суждения я убеждался много раз, когда мне казалось невероятным нечто, противоречащее моим ошибочным представлениям. Но никогда, ни до, ни после, не случалось мне наблюдать ничего неправдоподобнее тех эфемер, ных, летучих картин, увиденных мною в день, когда Кира Ев кимовна и Валентин Марсович друг с другом рассорились.

В тот день, возвращаясь домой после школы, я, по своемул обыкновению, заглянул к Валентину Марсовичу в сад и застал его за сооружением навеса над глиняной ямой, вырытой между сиреневых кустов.

Эта яма была начатком нового погреба, к постройке которого Валентин Марсович приступил еще в том году, когда провалился старый погреб. Он, однако, все не удосуживался его доделать, но, чтобы было где хранить съестные припасы, вырыл в глиняной яме глубокую нору. Когда я увидел ее в прозоре между зеленеющими сиреневыми кустами, она показалась мне ужасно таинственной.

– Здравствуйте, Валентин Марсович! Можно к вам? - крикнул я, подходя к глиняной яме, и услышал в ответ: - Проходи, сделай милость.

Я прошел под навес и сел на бревно подле Валентина Марсовича. Мне показалось, что он чем-то озабочен. Минуты две он молча заострял жердь, потом вогнал ее в землю и раздумчиво сказал:

– Это хорошо, что ты пришел. С твоей помощью, пожалуй, удастся кое-что устроить.

– А чего вам нужно, Валентин Марсович? - спросил я, поплевав на найденный на земле кусок стекла и разводя по нему пальцем замысловатые арабески.

– Мне нужно по секрету от Киры Евдокимовны убрать куда-нибудь убитого кота, - отвечал Валентин Марсович, приглушив голос.

– А где убитый кот? - спросил я шепотом.

– На чердаке под фанерой. У меня там стоит капкан для крыс. Уже два месяца стоит, и ни одна крыса в него не попала. А сегодня утром полез я на чердак, смотрю, а в капкане задушенный, кот Киры Евдокимовны. Я его вытащил из капкана и хотел потихоньку унести, а тут Кира Евдокимовна вздумала ставить на чердаке какие-то банки. Еле успел я засунуть кота под фанеру. Она его каждую минуту там может найти. Впрочем, как ты слышишь, сейчас Кира Евдокимовна внизу.

Я прислушался. В доме аккордеон наигрывал “О любви не говори, о ней все сказано”.

– Знаешь что, - продолжал Валентин Марсович, сощурившись, - ты покрутись здесь. Если мы с Кирой Евдокимовной выйдем в сад, ты унеси тихонько куда-нибудь кота.

– Я его на свалку возле рынка!

– Хорошо. Но только об этом ни гугу, - предупредил Валeнтин Марсович и, одернув свою старинную, непонятного цвета телогрейку, направился к дому.

Дом этот заслуживает описания. Он внешне не отличался от других домов на Подлесной улице, по внутри был весьма замечательным. Стены в нем были до того закопчены и запылены, что имелась возможность с помощью указательного пальца запечатлевать на них различные надписи. Этой возможностью Валентин Марсович не пренебрегал. Его рукой там, между прочим, было написано: “Если падаешь с моста, лети до конца” и “Истина - это не то, что истина, а то, что похоже на истину”.

Последним изречением Валентин Марсович пользовался как оружием против лгунов, но над своей кроватью он начертал афоризм противоположного смысла: “На свете нет ничего неправдоподобнее истины”.

Кроме надписей, на стенах помещались два рисунка. Один из них изображал существо, в равной степени похожее на ласточку, дельфина и свинью. На другом была изображена большая группа лошадей, скачущих верхом на рыцарях. Между рисунками и афоризмами располагались какие-то формулы.

В комнате, очищенной Кирой Евдокимовной от шелкопрядов, вогнувшийся потолок был подперт ясеневым бревном. В кухне стоял тазик, принимавший влагу, сочившуюся в ненастную погоду с потолка. В маленьких сенях находилась немыслимо кривая переносная лестница, приставленная к лазу на чердак.

К этой лестнице я всегда был неравнодушен. Она прельщала меня своей гибкой шаткостью, и, бывая в гостях у Валентина Марсовича, я почти никогда не отказывал себе в удовольствии повисеть и покачаться на ней. И сейчас я тоже не обошел лестницу своим вниманием.

Проводив Валентина Марсовича в кухню, где он занялся приготовлением на керосинке какого-то блюда из окуней, я вернулся в сени и взобрался на лестницу. Выдрыгивая ногой ритм все еще звучавшей музыки, я стал шатать лестницу. Вскоре, однако, музыка смолкла, и Кира Евдокимовна очень проворно прошмыгнула на кухню, так, что я даже не успел ее поприветствовать. Она оставила дверь кухни открытой, и весь разговор, который там происходил, был мне слышен: