Читаем Фантастика 1978 полностью

Туман, морось. Над размяклой могилой стоят мой отец, тетя Зоя, сестра Валентина Марсовича и дочь ее - студентка, приехавшие из Киева, моя племянница и я сам, а напротив - Валентин Марсович с широко раскрытыми красноватыми веками. В могиле, в гробу покоится тело его матери - Анны Васильевны Троицыной.

Картина эта запечатлелась и в моей памяти.

Анну Васильевну я до сих пор хорошо помню, хотя, когда она умерла, мне было всего шесть лет. Сморщенная, согбенная, в огромном платке. Она вечно укоряла Валентина за невнимание к хозяйству. Умерла она внезапно; ночью во время сна. После ее смерти Валентин Марсович долго повторял, что, хотя умом он и понимает, что матери уже нет, но, как ни старается, не может поверить в это сердцем. Чтобы рассеяться он стал усердно заниматься изобретательством, к чему всегда был склонен.

Его изобретения большей частью имели уклон к сельскому хозяйству. Например, однажды он написал несколько писем довольно значительным лицам о том, что, по его мнению, выгодно насаждать леса из конского каштана и перерабатывать каштаны на крахмал. Другой раз, не знаю, в шутку или всерьез, он уведомил двух ответственных хозяйственников, что можно бо роться с сусликами с помощью радио.

“Суслики животные нежные, - писал им Валентин Марсович. - Суслики боятся шума. Если поместить на ста гектарах сельскохозяйственных угодий по одной радиоточке, то суслики этого не вынесут. Они погибнут от нервного истощения”. (Замечу, что шума совершенно не выносил прежде всего сам Валентин Марсович.) Наиболее остроумным изобретением Валентина Марсовича был, пожалуй, оригинальный способ изготовления шелковых тканей, любопытный тем, что он основывался на плетении шелка самими шелкопрядами.

Замыслу Валентина Марсовича как нельзя лучше соответствовал походный сосновый шелкопряд. Гусеницы этого шелкопряда передвигаются большими группами гуськом. При этом они протягивают ленту из шелковых нитей. Передняя гусеница выпускает нить и прикрепляет ее к грунту. Вторая гусеница идет по этой нити и удваивает ее своей собственной нитью.

Третья - утраивает и т. д. Когда ряд проходит, за ним остается узкая шелковая лента, служащая гусеницам в их путешествиях нитью Ариадны. Благодаря ей они редко расползаются, двигаясь почти всегда строго однорядно.

Учтя приверженность этих гусениц сомкнутому строю, Валентин Марсович решил заставить их наматывать свои ленты на такую поверхность, которую они могли бы одеть в чехол из шелковой ткани. В качестве подходящей поверхности он выбрал “бутылку Клейна” с дырочками возле линии ее самопересечения и со многими щелями. Именно односторонность “бутылки Клейна” создавала возможность сплетения выпускаемых гусеницами нитей в сетчатую связь.

Из тонкой жести Валентин Марсович изготовил разъемное подобие “бутылки Клейна” и электрическими проводами на сургучной подложке оградил на нем запутанные ходы для гусениц. (Провода служили для того, чтобы легкими ударами электричества пресекать попытки гусениц ползти не туда, куда нужно.) К сожалению, хотя после двухдневного ползания по “бутылке Клейна” гусеницы действительно изготовляли шелковую ткань, но она получалась неоднородной: местами плотной, а местами ажурной.

Стараясь улучшить ткань, Валентин Марсович то так, то эдак перекладывал на своей жестяной “бутылке Клейна” дорожки для гусениц, но без ощутимого успеха. Теперь же, когда Кира Евдокимовна погнула “бутылку Клейна”, пронося ее сквозь дверь, ткань стала получаться безобразной, и Валентин Марсович приуныл. В тот субботний вечер он выглядел усталым.

Он печально молчал, пока не выкурил три трубки, а потом огорошил меня, отца и тетю Зою неожиданным заявлением:

– Так что бросаю я теперь курить.

Все, что угодно, ожидали мы услышать от него, только не это. В нашем представлении он был неотделим от махорки.

– Вы шутите, Валентин Марсович! - воскликнул мой отец.

– Нисколько. Кира Евдокимовна говорит, что, если я не брошу курить, она заболеет. У нее слабые легкие.

– Скажите откровенно, Валентин Марсович, вы довольны своим новым положением или нет? - улыбаясь, спросила тетя Зоя.

– Да как сказать. Мда… Вдобавок ко всему коты мне третью ночь спать не дают. У меня ведь крыша очень тонкая, - ответил Валентин Марсович и, прихлебывая чай, рассказал нам, что, когда в первый раз, спросонок, услышал отчаянные вопли любовного мяуканья котов, он почему-то вообразил, что на его крыльце лежит “тайный плод любви несчастной”. Полуодетый, он выскочил во двор и, светя себе фонарем, принялся искать младенца. Однако возобновившиеся стенания на крыше вывели его из заблуждения.

– Я так и не заснул в ту ночь, - говорил Валентин Марсович, - какие-то чересчур уж голосистые у Киры Евдокимовны коты.

– Но, может быть, вашему сну мешали не одни лишь коты, - лукаво осведомилась тетя Зоя.

– О нет, что вы… - начал было Валентин Марсович, но вдруг умолк, напряженно прислушиваясь. На его лице изобразилось страдание. Наши соседи завели патефон, и сквозь открытое окно в комнату вкрались популярные в то время звуки: “О любви не говори, о ней все сказано”.