Читаем Фантастика 1978 полностью

Я твердо поставил себе: час-полтора - не больше, вот и все, больше я не намеревался его терпеть… Пусть они делают что хотят, пусть живут как хотят, я буду жить в своем измерении. Еще немного, и я не совру, если скажу ему, что мне надо позвонить.

– А вот сделанный нами, обратите внимание, исключительно похожий, самая удачная имитация: ПУЗЫРЬ… Отличить невозможно - наша гордость. Работала целая лаборатория.

– ИсключительноПохожийСамаяУдачнаяИмитацияРаботалаЦелаяЛаборатория, - повторил голос то ли Словоохотливого, то ли из репродуктора - различить было невозможно.

Я вспомнил слова Первых Встречных, когда мы ехали в машине по степи, вспомнил “Скорую шумовую”, как я понял с рисунком пузыря, и вот теперь… имитация… Что же это за пузырь такой?!

Как он все-таки ухитрялся услышать мой вопрос, для меня оставалось загадкой. Но он снова споткнулся на полном скаку, будто наткнулся на неожиданно появившееся препятствие, речь, не теряя внешней гладкости, превратилась в абсолютно случайный набор слов.

– КакКакой?! - наконец выдавил он, - ВыШутите? НеужелиВыНеЗнаетеНеужелиВасЭтоНеИнтересовалоНикогда Странно!

И он очень коротко объяснил мне суть, все время поглядывая с некоторым изумлением, не пошутил ли я…

Единственное, что смягчило весь ужас описания, - непринужденность изложения. Он говорил легко и изящно: “В общем, это своеобразные лейкоциты (если искать сравнения), которые окружают занозу в теле, пытаясь ее изолировать. Происхожде-ние и состав пока неизвестны. На них действует только зв} (как это было случайно обнаружено), причем структура пузы не выдерживала звуковых колебаний именно человеческого гoоса, и никакие механические приспособления не могли его заменить”, И он перешел к другой теме. Но я, конечно, уже не мог его слушать. Через полчаса он сам проводил меня до гостиницы, крепко пожал руку и оставил меня в покое…

Я сидел в комнате, оглушенный и потрясенный новостью.

Встал, снова сел, прошелся, снова сел. Он говорил об этом так же спокойно, как мы говорим о ветреной погоде, дождях, если они идут слишком часто… Но ведь это было хуже любогй стихийного бедствия. Пузыри - ежесекундная, ежеминутная опасность. Все его примеры и пояснения, конечно, не могли дать четкой картины: я не мог представить, как радужные искорки могут сгущаться вокруг человека, сначала образуя что-то вроде мыльной пленки, которая потом густеет до стекловидной массы.

Даже самая “точная имитация” в музее не могла испугать - слишком она красивая и безобидная на вид, - это тебе не какой-нибудь хищник, где ясно видны когти, зубы, щупальца или еще что-нибудь в этом же духе…

Но я видел, точнее слышал, последствия на каждом шагу - весь кошмар Города, все его странности сразу стали понятны.

И так легко говорить об этом?! Мне пока ничего не грозило - как объяснил он, - для любого приезжего какое-то время существует временный иммунитет, пока идет усвоение или, наоборот, раздражение среды… А потом и меня может окутать радужный “пузырь”, через некоторое время он остекленеет, и его оболочку уже нельзя будет ни распилить, ни расплавить…

Только голос, только звук на самом первом этапе способны воздействовать на него… Каждую секунду знать о такой опасности, помнить о ней, бороться с ней?!.

Мне стало стыдно, невыносимо стыдно за свое раздражение, злость, непонимание…

Они вынуждены защищаться - пусть столь странным образом, они вынуждены каждого человека обучать этой защите с детства. Их детишки боятся пузыря ничуть не больше, чем наши огня газовой плиты, грома или молнии… “Маленький муравей вернулся в амбар, взвалил на спину еще одно пшеничное зерно и потащил его домой”.

Город спасал жизнь. И недаром они так торопились скорее отъехать от моего корабля, я еще тогда заметил радужные вихри вокруг машины. А они поехали, несмотря на опасность, - в Городе лучше оборудована защита, чем в машине…

А в парке?! Я все время вспоминал, как Она шла по аллее и говорила: может быть, читала стихи или вспоминала специально залеченные тексты… А может быть, Она молчала?!

А стихи или текст не имели к ней никакого отношения. Она просто гуляла и молчала…

Я снова замотал головой, но уже как совсем молодой жеребенок, который так занят своими мыслями и делами, что долго не может сообразить, с какой же стороны его кусает назойливый овод.

“Но почему они до сих пор ничего не придумают за столько лет, кроме такой непрочной защиты?! - думал я. - И еще пребывают в полной уверенности, что у всех если не то же самое, то очень похожее и ничего особенного в их жизни нет…” Или просто перед Гостем неловко говорить о своих проблемах, мучить его своими страхами и опасениями, и они вежливо делают вид, что все ерунда?

Я поймал себя на том, что думаю сразу о двух вещах: почему они не ищут радикального средства, и имею ли я право позвонить ей?

“Боже мой, это все равно, что приставать к смертельно больному человеку”, - думал я, набирая номер…

Мы стояли на балконе ее дома и смотрели на Город. Каждый звук был для меня теперь ревом “Скорой шумовой”, когда знаешь, что кому-то плохо, кому-то надо помочь…