Читаем Если родится сын полностью

— Андрей Васильевич, мы люди взрослые. И я не буду играть в прятки. — Он откинулся на спинку кресла и глядел на Лопатьева не то с сожалением, не то с неприязнью, словно осуждая за что-то. — Так вот. Андрей Васильевич, из горкома переслали жалобу. На вас. Она из другого города. Анонимная. В ней много такого, что мне до сих пор не верится, что это про того Лопатьева, которого я знаю. Мое отношение к вам известно. Но сейчас, говоря откровенно, я вам не завидую и вряд ли чем помогу. Партком создал комиссию для проверки, и время поджимает — надо давать ответ в горком. Хотя причина для задержки есть: вы в больнице лежали. Но не это главное. Сама жалоба у секретаря. Расскажу вкратце, что в ней.

Андрей чувствовал, как все сильнее с каждым словом шефа он начинает гореть, словно после укола никотинки. С волнением он выслушал суть жалобы и только теперь оценил поведение начальника. Булатов давал ему возможность подготовиться к защите и сам был на стороне Андрея.

— В принципе, что и говорить, государству ваша связь вреда не наносит. «Есть вещи, делать которые вполне пристойно, непристойно лишь ими хвалиться». Так кто-то из великих говорил. Но вы, надеюсь, ни перед кем и не хвалились? — поинтересовался Булатов.

— Нет! Даже самому близкому другу ни разу про сына не сказал, — подтвердил Андрей, имея в виду Травкина.

— И тем не менее. Как видите, персональное дело. Комиссия уже работает. Кстати, займитесь-ка прибором. И подумайте, как вести себя на парткоме. Что я могу посоветовать? У каждого своя совесть. И советчики в этом вопросе ни к чему. Всё, — закончил разговор Булатов.

Выходя из кабинета шефа, Андрей вспомнил, что недавно жена как бы вскользь обронила: «Приходили тут с твоей работы двое. Спрашивали, как мы живем. Нашими отношениями интересовались. И вообще семейными делами. Сколько денег приносишь в зарплату. Ну, я, конечно, сказала: нам делить нечего. Все, говорю, сколько зарабатывает, отдает семье. У меня претензий нет. „А чем объясните его молчаливость, раздражительность?“ Я ответила, что устаешь на работе…»

«Комиссия уже работает, — подумал Андрей. — Теперь понятно, почему на меня так странно смотрел шеф в тот день, когда я больничный приходил сдавать. Но кто же это сделал? Какой подлец, предатель? Кто-то оттуда, из Лисентуков. Может, мать Полины или подруга? А вдруг Обозов? Он тоже меня видел, когда в прошлом году я приезжал туда в командировку. Теперь что толку: гадай не гадай — все равно не узнаешь кто, подписи нет. А тут еще зуб этот недолеченный снова покоя не дает!» — Андрей прижал ладонь к щеке.

Зуб заныл с новой силой, боль перешла в ухо, добралась до глаза. Хоть стой хоть падай. «Вот значит, что мне хотел сообщить шеф в тот раз. Вижу, что присматривается как-то по-особому. „В некотором роде. В некотором роде…“»

Несмотря на сильную боль, Андрей целый день не вылезал из лаборатории. Он основательно изучил все данные о работе прибора и увидел, что опасения шефа небезосновательны: дел здесь еще предостаточно. «Ну ничего, — бодрился он. — С этим как-нибудь прорвемся. А вот как быть с самим собой?»

Черные тучи с каждым днем все более сгущались над жизненным горизонтом Лопатьева. Особенно остро он почувствовал это после предварительной беседы в парткоме, когда, решив ничего не скрывать, откровенно рассказал все как было. И услышал в ответ слова совершенно другие, чем были сказаны ему шефом: «Все мы смертны. Все подвластны греху. Но докатиться до такого?! Ни в какие рамки не укладывается!» Со звоном в ушах унес Андрей эту фразу из парткома. Персональное дело разбухало. «А что будет при обсуждении, когда соберутся все? Даже жутко представить. Как тут защищаться? Да и зачем? Что я, украл, что ли? Я же не отказываюсь от Алешки. Как можно? От такого сына? А интересно, что он теперь пишет? Наверное, окончание „Таинственного острова“… А может, что-то другое. Главное — пишет. К тому же и сам иллюстрирует. Незаурядный парнишка. Какие у него разные склонности — к сочинительству, рисованию, математике. Еще первоклассник, а уже участник всех олимпиад города. Такими сыновьями не бросают. И почему я только теперь стал им так дорожить и гордиться? Может, сомневался в большом будущем Алешки? Бывает, что люди ошибаются. Бывает, что таланты гибнут или их губят…»

А колесо персонального дела раскручивалось, с каждым днем и часом набирая все бо́льшие обороты. В течение недели Лопатьева то и дело вызывали, к нему приходили, выясняли что-то, сочувственно предупреждали, что разговор на заседании будет нелицеприятным… В пятницу его известили, что заседание парткома назначено на следующий понедельник.