Сделав все, что наметил. Андрей зачем-то зашел еще в школу, где учился Алешка, потом к матери Полины, и лишь после этого, убедившись окончательно, что все случившееся — страшная правда, вернулся на скамейку под каштанами, на их с Полиной скамейку. «Вот ведь как все вышло. Не думал, не гадал, что так все обернется, что так полетит все и рухнет. И сына, белоголового Алешку, теперь неизвестно, придется ли когда еще увидеть. Алешка! В памяти он останется таким же, каким был в последний раз на проводах, в аэропорту: слегка прихрамывающий — это временно, теперь, наверное, уже не хромает: в царапинах и синяках, которые теперь, конечно же, тоже прошли… Милый, дорогой сын Алешка! Он, обнимая отца за шею, шептал тихо, но по-взрослому озабоченно: „Пап, ты когда приедешь насовсем? Я хочу, чтобы ты всегда был с нами. У всех папы ходят на собрания. На родительские. А у меня мама. Приезжай скорей. Ну прошу тебя! А то мама грозится, что приведет другого папку. Ходит тут один, как мячик гладкий. Он зовет маму жить к себе. А я не хочу к нему“. — „Откуда ты узнал про это?“ — „Они думали, что я сплю. А я не спал и все слышал“. Теперь будет у тебя, милый Алешек, другой папа и жизнь с ним через детское „не хочу“. И все из-за меня. И трудно что-либо изменить. Да и как изменишь, если не знаешь даже адреса. Надо было смелее думать о решительном шаге, когда жил с ними и знал, что ничто в жизни не повторяется и не продолжается вечно. А теперь, как это там, по философии, наступил прерыв непрерывности: скачок».

Андрей, не заметив как, снова оказался у знакомой скульптуры лучника. Сел на скамейку и, разглядывая лучника, вдруг обнаружил, что он тоже изменился: кто-то, должно быть, ударил по его руке, в которой он держал стрелу, и рука треснула. Теперь эта трещина чем-то напоминала черную траурную ленту. А стрела улетела. Стрела запущена. Эх, лучник, лучник! И зачем он здесь? С какой стати? Небольшой фонтан — и аляповатый лучник. Хотя почему аляповатый? И только издали он кажется молодым. Когда же подойдешь к нему ближе, видишь другое: лицо зрелого мужа, на теле которого рельефно выделяются мышцы. И вообще этот лучник Андрею представлялся лучшей скульптурой в мире. Было жаль, что теперь уже, видимо, никогда не будет встреч с Полиной возле него. Интересно, откуда этот сюжет? Впрочем, не все ли равно. Странно было, что Андрей только теперь увидел лежавшую у ног лучника убитую им птицу.

Потерянный, сраженный горем, Андрей сидел и беззвучно плакал, не стесняясь прохожих. Ему было жаль, что теперь уже ничто, кроме воспоминаний, не задерживало его больше в этом городе, где он встретил и пережил, пожалуй, самое лучшее, что у него было в жизни. И вот теперь ему предстояло улететь отсюда навсегда.

А судьба уже готовила ему новые испытания, и до них оставалось совсем немного. Ох уж этот високосный год! Он стал слишком тяжелым для Андрея.

Глава 8

Начало недели ничего хорошего Андрею не сулило. В понедельник ему предстоял — непонятно о чем — разговор с шефом. А на душе и без него камнем лежала тревога после вылета в Лисентуки и неудачных поисков Полины.

В родном отделе Андрея встретили радостно. Окружили, искренне интересовались, почему выглядит не на «о’кей». Андрей сослался на болезнь матери, дяди, дочери, тети, свои еще не прошедшие боли, в ответ ему сочувственно кивали, успокаивали, приговаривая, что, дескать, ничего не поделаешь, год нынче тяжелый, високосный. Всего одним днем в нем больше, а бед и болезней, неудач и напастей — сразу и не перечтешь.

Поговорив о планах на месяц и неотложных делах на текущую неделю, Андрей проверил работу прибора в лаборатории и, взглянув на часы — подарок жены ко дню рождения, отправился к директору института.

Поздоровались.

«На этот раз, — отметил про себя Андрей, — Булатов не говорит, что хорошо выгляжу. Вообще ничего не говорит, подозрительно затаился, молчит насупившись. С чего бы это? Нет, неспроста. Какие-нибудь претензии ко мне или к отделу. Может, за прибор сердится? И в самом деле, долго возимся. Но ничего, нажмем. Сам я сейчас могу днями и ночами не уходить с работы, а если потребуется — и отпуск отложу до лучших времен. Но с чем же так затаился Иван Сергеевич? Все сидит, молчит. Поневоле занервничаешь». По опыту Андрей знал, молчание шефа — это нехорошо. Недобрый знак. И тут наконец-то Булатов подал голос. Глухо, словно с трудом преодолевая себя, он заговорил: