– Синхронизацию провести условия позволяют. С калибровкой сложно, да, но невозможно, – парировал Решетников, – так как?

– Ну, – насупился Смирнов, тем не менее, быстро прикидывая что-то в уме, – за процентов шестьдесят, пожалуй, поручусь. Семьдесят-восемьдесят – как повезёт. Стопроцентной гарантии не дам. Но я категорически…

– В таком случае рискнём, – Решетников удовлетворённо кивнул и скомандовал, – всем занять места. Приготовиться к синхронизации и калибровке. Зайцев, принтер заправлен? Напечатай нам изображение витрувианского человека. И логотип «Заслона» поставь. Не люблю анонимки.

Аулла

– Обрекаю тебя, Аулла, на отлучение от племени на четыре дня и ночи и отрекаюсь от тебя, Аулла, на четыре дня и ночи. Духи свидетели мои и воля их произнесена устами моими, – торжественно и надрывно провозгласил Слышащий, опустил воздетые к небесам руки и с силой впечатал заострённый конец посоха во влажную землю.

Аулла стоял, понурив голову и пряча глаза. Где-то там, совсем рядом, среди притихших соплеменников была она, Эона. Ему становилось невыносимо больно от одной только мысли о том, что она видит его сейчас таким. Униженным, раздавленным, отречённым.

Он понимал, что сам виноват в случившемся. Слишком рано потерял осторожность, слишком быстро уверился в собственной избранности. Всё было слишком. За это и поплатился.

Небесное колесо как раз закатилось за далёкие, похожие на уснувшего ноголапа горы. Вымотавшиеся за день, разморённые жарой соплеменники разбрелись по хижинам и домам, а Аулла снова стоял перед Даром, тяжело дыша и то и дело воровато оглядываясь по сторонам. Окружающий мир был тих и спокоен. В жгутиковом перелеске, что, как стеной, отсекал бывшее пастбище от общины, тоненько попискивали недавно вылупившиеся птенцы; вдалеке, там, откуда много дождей назад пришли предки Ауллы, лениво громыхали трещотки заоблачных великанов. Нашёптывали свои заунывные песни крылья ветров, и даже сам Дар показался сейчас Аулле притихшим и умиротворённым, ожидающим.

Сзади негромко хрустнуло и зачавкало, удаляясь. Аулла резко обернулся, до боли в глазах всматриваясь в полутона сгущающихся сумерек, однако так ничего и не смог разглядеть. Крупных хищников в их небольшой, спрятанной в лабиринте старых, давно уставших гор не было. А чужакам требовалось сначала отыскать сюда дорогу, что было ой как непросто, так что выждав немного и не заметив больше ничего подозрительного, Аулла успокоился, поклонился Духам и уже привычно цепко ухватился за твёрдую и гладкую, с небольшими выступами и выемками поверхность ближайшего обода.

Он там был! Аулла чуть не задохнулся от волнения. Подцепил пальцами плоское и гладкое, слегка уколовшее руку, вытащил и, прижимая к груди очередное послание, принялся спускаться.

Дрожа от нетерпения и переполняющих чувств, спрыгнул, опустился на колени и принялся бережно разворачивать диковинный, ранее никогда Аулле не встречавшийся гибкий и упругий, сложенный в четыре раза материал. Сумерки сгустились уже почти до полной непроницаемости, Очи Неба прятались за густыми тускло подсвечиваемыми изнутри облаками, и Аулле приходилось изо всех сил напрягать зрение, чтобы хоть что–то разглядеть. Но даже в темноте ему удалось разобрать очертания фигуры, так похожей на его собственный рисунок и что-то ещё – плохо различимое, но тревожащее.

Аулла прерывисто вздохнул, чувствуя, как в душе зашевелилось холодное и скользкое предчувствие надвигающейся беды.

– Встань.

Скрипучий голос с навсегда въевшейся повелительностью в каждой нотке прозвучал так неожиданно, что Аулла вздрогнул всем телом и инстинктивно прижал к себе послание.

– Встань, – повторил голос громче и требовательнее.

Очень медленно, уже понимая, кого сейчас увидит, Аулла поднял голову.

Перед ним стояли четверо. И без того болезненно худой и прямой, как его посох, Слышащий рядом с коренастым плотным старостой выглядел ещё выше и солиднее. За их спинами переминались с ноги на ногу в ожидании указаний двое из молодняка – приятели и соседи по Мужскому дому.

Слышащий качнул головой, и староста тяжело, словно нехотя, сделал два шага вперёд, вытянул из негнущихся пальцев лист и, не глядя на Ауллу, чуть слышно с горечью бросил через плечо:

– Эона мне про тебя все уши прожужжала. Место для хижины присмотрела. Эх, ты…

И Аулла впервые в жизни представил, как здорово было бы сейчас умереть.

Впрочем, для соплеменников он умер. Умер ровно на четыре дня и четыре ночи. Изгонять из общины его, разумеется, не собирались. Это грозило смертью настоящей. Но и оставить безнаказанным поступок Ауллы, посмевшего преступить слово Слышащего, было нельзя. Его и не оставили. Аулла исчез для всех.