Читаем Ельцин полностью

Прямой причиной чеченского кошмара были ошибки руководства. Офицер ВВС Дудаев был первым чеченцем, дослужившимся в Советской армии до генерала. Он командовал стратегической тяжелой бомбардировочной дивизией, базировавшейся в Эстонии; под его началом служило 6000 человек; в случае войны с НАТО именно им предстояло сбрасывать ядерные бомбы на Западную Европу. До 1991 года Дудаев почти не жил в Чечне, за исключением нескольких недель в младенчестве. В некотором отношении они с Ельциным были похожи: оба образцово служили прежнему режиму, оба порвали с ним и добились политического успеха на волне популизма. Но на этом сходство заканчивается. Если Ельцин охотно рисковал, но знал границы, то Дудаев был нарциссистом, попавшим под влияние горского культа джигитов — героев, завоевывающих славу на поле боя и остающихся после своей героической смерти жить в народных песнях и легендах[1061]. Дудаеву скорее хотелось захватить власть, чем использовать ее: он был «больше заинтересован в провозглашении Чечни независимой, чем в практическом осуществлении этой идеи»[1062]. Он питал слабость к броским костюмам и пышным зрелищам. Один из журналистов, увидевший на празднестве в Грозном, как Дудаев поднимается на трибуну одетый в высокие сапоги и кожаный плащ с погонами, написал, что «более всего он напоминал плохую копию „Великого диктатора“ Чарли Чаплина, вплоть до похожих на щеточку усиков»[1063]. В отличие от Минтимера Шаймиева, который кокетничал с сепаратизмом, а потом заключил выгодное для своей республики соглашение с Россией, Дудаев презирал приспособленчество и средний путь. Как некогда говорили о Ясире Арафате, он редко упускал возможность упустить возможность. В экономическом отношении дудаевскую Чечню можно было уподобить инвалиду: республика была отдана на откуп политиканам, контрабандистам, фальшивомонетчикам, местным бандитам, российским бизнесменам и чиновникам, которые отмывали здесь грязные деньги. В период с 1992 по 1994 год Чечню покинуло около 200 тысяч человек (20 % населения), преимущественно русские.

Впрочем, Ельцин в этой игре тоже выглядел не лучшим образом. Ведь это он сказал, что национальные меньшинства должны брать столько суверенитета, сколько смогут проглотить, и вот появилось меньшинство, заявившее, что готово проглотить все до последней крошки. Как отмечал Александр Ципко, невозможно было объяснить чеченцам или любому другому народу, что они не имеют права на независимость, которую пятнадцать союзных республик, и в том числе Россия, получили в 1991 году. В 1995 году, когда война была в разгаре, Ельцин намекнул, что чеченцы должны были понимать, что есть черта, переходить которую не следовало: «Я сказал в свое время, берите суверенитета столько, сколько можете. Но вот в слове „можете“ как раз и заложен очень глубокий смысл. Сколько можете — не берите больше, чем можете, а то надорветесь, как Чечня»[1064]. Чеченские события post factum послужили примером для остальных, но заранее предвидеть это было нельзя.

Терзаемый нерешительностью, Ельцин поручал разработку политики в отношении Чечни постоянно сменявшим друг друга группам советников. После победы Владимира Жириновского и ЛДПР на парламентских выборах в декабре 1993 года отношение к Чечне ужесточилось. Единственным чеченцем, играющим серьезную роль на российской политической арене, был Руслан Хасбулатов. После амнистии он в марте 1994 года переехал в чеченское селение Толстой-Юрт и предложил свои услуги в качестве посредника. Ельцин, однако, категорически отказался от помощи своего бывшего противника, лишив себя таким образом одной потенциальной возможности мирного решения проблемы[1065].