Чечню называли ельцинским заливом Свиней, Вьетнамом или Ираком. В некотором отношении это было испытание даже похуже — достаточно вспомнить о том воздействии, какое война в Чечне оказала непосредственно на жизнь страны и российскую политику. Кровопролитие и разорение, которые люди видели на экранах своих телевизоров, происходили не где-нибудь, а на территории России. Весной 1995 года общественное мнение выступило против войны несмотря на то, что к этому времени федеральные войска вытеснили чеченских боевиков из городов и загнали их в горы. Но 14 июня 1995 года Шамиль Басаев, бывший пожарный, продавец компьютеров и угонщик самолетов, который, по его словам, был в толпе, защищавшей Ельцина в Белом доме в августе 1991 года, открыл внутренний фронт, применив оружие, заимствованное за границей, — терроризм. Басаев и его люди на трех грузовиках беспрепятственно ворвались в Буденновск — небольшой город в Ставропольском крае — и захватили в заложники 1400 пациентов и сотрудников местной больницы, после чего потребовали немедленного вывода российских войск из Чечни. Ельцин необдуманно отправился на встречу «Большой семерки» в канадский Галифакс, а переговорами с Басаевым в течение двух дней кризиса и спасением жизней занимался Черномырдин. К моменту окончания эпизода 18 июня 126 заложников были казнены террористами или погибли под перекрестным огнем, а чеченцам удалось скрыться. 21 июня Госдума в первый и единственный раз проголосовала за недоверие правительству Ельцина (241 голос за, 72 против), после чего тот уволил губернатора Ставропольского края и трех министров: министра внутренних дел Ерина, министра по делам национальностей Егорова и руководителя службы безопасности Сергея Степашина.

После событий в Буденновске военная операция в Чечне стала постепенно сворачиваться. 30 июля Москва подписала с боевиками соглашение о прекращении огня, разоружении чеченских формирований и выводе войск из республики. В конце 1995 года Доку Завгаев формально вернулся на должность главы чеченского правительства, и были назначены выборы. Но боевики, укрывшиеся в горах, продолжали нападать на федеральные войска и их сторонников, похищения и убийства стали нормой жизни, а разоружения не произошло. Гибель Дудаева в апреле 1996 года практически не повлияла на все усиливавшееся желание населения России найти выход из ситуации. Предстоящие летом 1996 года президентские выборы (см. главу 14) требовали решения этой насущной проблемы.

Если и можно найти что-то утешительное в чеченском фиаско, так только то, что Ельцин не использовал войну как повод, чтобы задушить политические свободы в России. В «Президентском марафоне» он пишет: «Если бы в те дни — а дни были очень острые… мы пошли на чрезвычайные меры, на ограничения свободы слова, раскол [между государством и обществом] был бы неминуем»[1075]. И это не пустые слова. В одну из нижних точек за время своего правления, пытаясь сохранить целостность России с помощью совершенно неподходящих для этого инструментов, Ельцин вполне мог бы ограничить демократические свободы во имя защиты государства, но предпочел этого не делать.

Глава 12

Борис-борец

То, что Ельцин был личностью весьма колоритной, можно считать прописной истиной; от русских можно было также услышать эпитет «сочная». Колоритность его образа питала бесчисленные истории, появлявшиеся в СМИ в годы его правления, и продолжает наполнять ельцинскую легенду.

Человеческую личность всегда нелегко постичь, а человек незаурядный может превосходить обывателя по количеству «щитов идентичности», маскирующих его истинные мысли и чувства[1076]. Панцирь, которым окружил себя Ельцин, став национальным лидером, оказался на удивление непроницаемым. В Свердловске, где он чувствовал себя дома, на знакомой и стабильной почве, Ельцин держался с осторожностью, но эта сдержанность не шла ни в какое сравнение с тем защитным слоем, который он приобрел в Москве. В столице Ельцина как будто постоянно мучил страх выдать себя. По словам Сергея Филатова, на протяжении трех лет возглавлявшего администрацию президента, он всегда «как будто боится кому-то приоткрыть уголок его личной, потаенной жизни или что кто-то прочитает его сокровенные мысли». Вячеслав Костиков, который с 1992 по 1995 год был пресс-секретарем Ельцина, в мемуарах отказывается от идеи втиснуть президента в какую-либо формулу, считая это делом безнадежным: «По-настоящему Ельцина никто не знает, а он сам не делает ничего, чтобы внести ясность в свой автопортрет». Одна журналистка из кремлевского пула запомнила Ельцина «субстанцией власти на двух ногах»; ей так и не удалось понять, что происходит в его голове[1077].