Читаем Электа полностью

Весь путь до указанной точки я пролетаю за считанные минуты и практически на одном дыхании. Не знаю, что толкает меня туда с такой силой и скоростью, но нехорошее предчувствие уже начинает активно посасывать под ложечкой. Я бегу между людей, мимо ярких вывесок кафетериев, витрин магазинов, плакатов, призывающих голосовать за очередного кандидата в местные мэры; несколько раз чуть не попадаю под городские самокаты и все это время продолжаю набирать Киру.

Ответь, ответь, ответь, ответь же!

На последних пятидесяти метрах мои нервы натягиваются, как гитарные струны. Пульс стучит между висками так громко, словно кто-то долбит в барабаны тревожный мотив, и мне приходится силой сохранять остатки спокойствия. Но когда я подбегаю к нужному переулку, первые несколько секунд вижу только множество мусорных контейнеров, перегородивших небольшое пространство между домами, и кучи коробок с неизвестным содержимым.

Я опускаю телефон, который держал у уха, и снова заношу палец над именем жены в списке вызовов. Но за мгновение до звонка я замечаю, как к моим кроссовкам медленно, но уверенно подтекает узкая белая лужа. Я провожу по ней взглядом и останавливаюсь на одном из контейнеров, за которым, кажется, лежит порванный пакет супермаркета.

Палец машинально зажимает имя Киры, и я начинаю медленно идти вперед, как нерешительный школьник к доске.

Где-то поблизости раздается знакомая мне мелодия: Кира всегда любила Гэри Ньюмена и поставила его на входящие вызовы на всех своих телефонах.

Когда я дохожу до контейнера, первое, что бросается в глаза – поврежденный пакет молока. Моего любимого, с высокой жирностью и идиотской коровой с такой улыбкой, словно ее содрали с человеческого лица.

Рядом с молоком лежат яблоки. Одно и них откатилось чуть дальше и остановилось рядом с чем-то светлым, очень напоминающим человеческие волосы.

Длинные светлые локоны…

Чуть дальше – босоножка с толстым высоким каблуком…

Телефон выпадает из моей руки и ударяется об асфальт, а я падаю рядом с ним на колени и спустя несколько долгих секунд и попыток дышать через хрип в грудной клетке подползаю на коленях к горе коробок, рваных газет и прочего мусора, который хаотично раскидываю руками в стороны, пока не освобождаю из-под него голову и плечи Киры.

Я вытягиваю ее из мусора и прижимаю к себе в попытках нащупать пульс.

Почти не слышу свой голос. Не слышу, как кричу, как зову Киру, надеясь, что она очнется. Прошу ее ответить, подать мне сигнал, что она здесь, со мной, пусть глубоко внутри знаю, что уже опоздал. Я держу Киру на руках, все еще пытаюсь почувствовать биение сердца, прижимаю к себе, снова зову, снова ищу пульс, стараюсь ощутить ее дыхание, зову, кричу, обнимаю. Меня трясёт – так, как не трясло никогда в жизни. Не знаю, откуда беру силы, чтобы достать окровавленной рукой телефон и набрать номер службы спасения. Слова путаются, мысли спотыкаются друг о друга; я повторяю имя Киры вновь и вновь, прошу людей на другом конце телефона помочь, ничего не слышу сквозь туман в голове, но терпеливо жду, когда приедет бригада скоро помощи. Я не отпускаю Киру, даже когда они появляются в метре от меня и просят освободить им место.

Пальцы дрожат, руки дрожат – весь я дрожу и без остановки зову ее по имени. Ну же, Кира, ну же, очнись. Очнись, прошу тебя. Не делай этого. Не оставляй меня. Кира, пожалуйста, не оставляй меня.

Меня трясет так, словно кто-то пропустил разряд тока через мое тело. Я убираю пальцы с шеи Киры, обнимаю ее еще крепче, и из моей груди вырывается крик.

Я не готов. Даже зная, что уже слишком поздно, я не готов отдать ее и отпущу, только если меня пристрелят здесь, рядом с ней.

Три недели назад

– Лезвие прошло между десятым и девятым ребром до рукоятки и задело селезенку и желудок.

Судмедэксперт, с которым мы знакомы уже больше трех лет, зачитывает мне «вердикт», пока я стою бледной тенью напротив него, в морге, у тела Киры, прикрытого простыней. Официальная версия ее смерти – нападение грабителя с целью наживаться деньгами, карточками и драгоценностями (из которых у моей жены были разве что пара колец и дорогие серьги, которые я подарил ей на очередную годовщину).

– По направленности проникновения лезвия и характеру нанесенного ранения, а также по синякам на руках могу судить, что она сопротивлялась, но нападавший схватил ее и нанес удар ножом. Рана была смертельная, твоя жена… она скончалась быстро, ты бы не успел ей помочь.

И я почти ненавижу его за эти слова.

Потому что знаю, что он прав.

Две недели назад

Я стою на сухой траве бесплотной тенью, молча глядя вперед, рядом с гробом, который вот-вот погрузят в землю.

Не могу пошевелиться – нет ни сил, ни желания, ни меня самого. Я одновременно и здесь, и где-то очень далеко. Надеюсь, что там, где сейчас Кира.

Через невидимую вату в ушах слышу плач ее друзей и родителей, перед которыми мне отныне никогда не загладить вину.