Тем вечером Кира поехала к себе домой, хотя уже почти отвыкла там бывать. Включила компьютер и налила себе большую кружку чая, предвкушая длинный разговор. «Скайп» забулькал, и на экране вскоре появилась мама, уже сонная, в привычной домашней одежде, которую носила последние лет пять, если не больше. Кира знала наперед все ее движения и их последовательность. Сначала она поправляла камеру и начинала говорить, потом, опомнившись, надевала наушники. Фраза «привет, заяц!» тоже всегда оставалась неизменной. Кира находила во всем этом особое удовольствие. В глубине души она ненавидела любые перемены в своей турбулентной жизни. Оксанина стабильность была тем редким моментом, за который хотелось уцепиться и который придавал Кире сил.

Кира не сразу ответила на мамино приветствие. Слова застряли в горле, ей жгуче захотелось разреветься. Несколько секунд она сидела с закрытыми глазами, сглатывая нарастающий комок в горле.

– Ну что опять стряслось?

– Сейчас, – выдохнула она. – Подожди секунду.

Ей удалось совладать с собой, и она выдала Оксане все, что должна была сказать намного раньше. Мама сосредоточенно слушала.

– Скажи мне вот что. Как Давид относится конкретно к тебе? – спросила она в конце Кириных признаний.

– Знаешь, может, это звучит самонадеянно, но мне кажется, он меня любит.

– Ммм… – Оксана многозначительно промычала, собираясь с мыслями и смотря мимо Киры куда-то в пространство. – В психологии есть так называемый «эффект Сократа», то есть каким бы умным ни был человек – а ты, безусловно, умная, – он не может объективно проанализировать ситуацию, находясь в ней. Если короче, то со стороны виднее.

– И?

– И… ты сильно драматизируешь. В твоей ситуации драмы нет вообще. Есть только выбор, но, мне кажется, ты его уже сделала в пользу своего ненаглядного шефа. По мне, это единственно верный выбор.

– Что-то мне, мам, страшновато.

– Ну и зря. Если тебе страшно, нужно делать наоборот, потому что страх – самый плохой советчик. Люди повинуются страху, чтобы избежать опасности. Но быть трусом – это и есть самая большая опасность. У трусов никогда не сбываются мечты, они никогда не бывают счастливы. Они могут только выживать. Чего ты больше всего боишься – осуждения?

– Нет… наверное, нет. А что если это все же правда?

– Может быть, и правда. Но тебя же ничего не смущало, когда ты работала в Думе. Помнишь, ты мне рассказывала, как один депутат не попал в очередной созыв и ушел в частный бизнес, а потом жаловался тебе, что хочет вернуться на государственную должность, поскольку там хоть воровать можно. Тебя не смущает, что сам Марк не пошел в открытую против Давида, тихо отсиживается в сытой Женеве, а твоими руками хочет вершить правосудие? Попросту подставляет тебя. И Женю, видимо, несильно заботит, чем для тебя обернется эта история.

– Да, мам, я злюсь на обоих. Только понять не могла, откуда во мне эти чувства.

– Вот видишь! Доченька, делай так, чтобы тебе было комфортно. Делай все, чтобы быть счастливой. Какие-то там разоблачения счастья тебе точно не принесут. И ты правильно говоришь, что Гринберг откроет перед тобой возможности, которые раньше были недоступны.

– Это звучит меркантильно.

– Поиск лучшего исхода ситуации – это не меркантильность. Иначе можно назвать меркантильным каждого спортсмена, бьющегося за победу.

– А Макс?

– Ну что Макс… Я с самого начала знала…

– Да-да, – перебила ее Кира, – что мы не будем вместе. Ты это уже говорила. Много раз.

– Именно.

– Боже, мам, какое облегчение. Я будто проснулась после какого-то кошмарного сна или выздоровела после тяжелой болезни.

После того как они попрощались, Кира еще долго пребывала в таком благостном состоянии, в каком давно не была. «Сейчас бы Давид не усомнился в искренности моей улыбки», – подумала Кира, проходя мимо зеркала, и тут же отправила ему «спокойной ночи» с кучей влюбленных смайликов.

Глава IX

«Вот это меня бросает из стороны в сторону! То презираю, то подозреваю, то люблю до умопомрачения», – думала Кира с каким-то задором, пакуя последнюю коробку. Когда все вещи были уже в машине – всего-то два чемодана и две небольшие картонные коробки, Кира поднялась наверх, чтобы проверить, не забыто ли что-нибудь. Окинув взглядом безжизненное пространство, она буркнула под нос «ну и слава богу» и навсегда выкинула из головы это не полюбившееся ей жилище. Так, быстро, без раздумий, она переехала к Давиду на следующий же день после того, как он ей это предложил.

Кира стала осторожнее с ним. Тщательнее подбирала слова, чтобы не обидеть и не дать повода для двусмысленных толкований. Вернее, она сама называла это осторожностью, хотя все влюбленные на свете зовут это заботой.