Читаем Экоистка полностью

Пока шла до подъезда, в висках стучала фраза: «Никогда не воспринимайте информацию на веру». Откуда-то из глубин памяти вырисовывался грузный, как будто весь сплывший вниз преподаватель истории журналистики в их университете. Над ним насмехались, его боялись и уважали одновременно. Вечно в капельках пота, которые он вытирал одним и тем же платком. Если бы он не пил и если бы не выбрал себе такой бесполезный труд, то мог бы вести за собой миллионы только благодаря своему звучному басистому голосу. Он и лекции вел, будто выступая с трибуны перед стадионом. Но сейчас Кира помнила только одну единственную фразу из всех его многочисленных, порой и вправду интересных лекций. Однажды, стоя посреди аудитории между студентами и, как саблей, размахивая над головой грязной тряпкой, которой вытирают доску, он прогремел: «Никогда! Никогда не воспринимайте информацию на веру!»

Кира ухватилась за эти несколько спасительных слов, и ей стало легче. Лишь благодаря им ей удавалось сохранить душевное равновесие в последущие несколько дней, пока Марк не давал о себе знать. Но под конец субботы спасительная фраза потеряла свой смысл, ибо в пяти письмах, пришедших ей на почту было все, что она так надеялась никогда не увидеть. Счета, цифры, цифры, цифры – агрессивная среда, в которой Кира ничего не понимала. Кипр, переводы шестизначных сумм… Буря противоречивых чувств поднималась в ней: ненависть и благодарность Марку, что-то смутное сродни облегчению и даже некое злорадство. Ведь где-то в глубине души у любого человека сидит парадоксальная разрушительная надежда на плохой исход, чтобы можно было пострадать вдоволь или сказать «я же говорила».

Кира вспомнила тот вечер в кафе, когда чуть не поругалась с подругами, с пеной у рта отстаивая доброе имя Гринберга. Почему они видели то, что не видела она? Конечно, они не могли знать о его махинациях, но что-то ведь в его личности, глазах и манере общения их насторожило? Почему же она видела только нимб над его головой?

А Жак и остальные почти тысяча человек, которые работают на него? Несут ему, как неутомимые муравьи, свой труд на подносе слепого восхищения и обожания.

А служение идее? Черт с ним, Давидом. Пусть он будет последним подонком, не жалко. Но кому, чему теперь служить ей, чьими идеями восхищаться? «Плевать на него – верните мне веру в возможность лучшей участи для всех нас».

Кира всегда считала себя хорошо разбирающейся в людях, снисходительно давала советы младшим коллегам или подругам, которые часто обращались к ней с просьбами расшифровать «что же он хочет на самом деле» либо «почему этот придурок не звонит»… Очень болезненно признаваться себе в том, что ты «полная дура».

Кира уничижала себя, препарируя свое самолюбие полдня, а к обеду почти убедила себя в том, что она полное ничтожество. Как ни парадоксально, но она почти забыла о Давиде. И даже не думала о том, что ее идеалы теперь невоплотимы, что CO₂ будет продолжать уничтожать планету, нефтяники – богатеть, а дети в Африке – болеть. О каком подвиге может идти речь, когда задето самолюбие?

Вероятно, поэтому, когда Максим неожиданно вошел в комнату и застыл в удивлении, она, не растерявшись, соврала: все в порядке, просто соринка в глаз попала. Ей даже удалось уверять его в этом весь вечер. Кира считала, что сильно оступилась, став для себя самой образцом недальновидности и глупости, а признаться в таком глобальном своем несовершенстве она не могла. Могла в шутку, с присущим ей естественным кокетством посмеяться над своим большим носом, костлявыми пальцами или над тем, что поставила на плиту пустую кастрюлю и ушла. Но признать интеллектуальную импотенцию она была не в силах.

До вылета в Лондон оставалось пять дней, и единственное, о чем мечтала Кира, – это побыть оставшееся время в полном одиночестве.

Кира стала охранять информацию о махинациях Гринберга, как Кащей свои сокровища: чахла и упивалась ими. Даже восхищалась – как вообще возможно такое провернуть!

Она хорошо себя знала. Ей нужно было ровно четыре дня – ни больше, ни меньше, чтобы дойти до дна болезненного разочарования и начать подниматься наверх. И хотя моральное напряжение спустя эти дни спало, она по-прежнему не знала, что делать. Взяла телефон и стала медленно прокручивать телефонные контакты, начиная с «А». Позвонила Наталье Алексеевне. Все, что ей было нужно, это беспристрастный совет хорошего человека. Чтобы можно было выложить ему все, как попутчику в поезде.

Наталья Алексеевна не имела в жизни Киры никакого веса, и это было большим плюсом их отношений, которые выросли в нечто большее, чем просто симпатия преподавателя и ученика, но и не нарушали дистанцию, не переходя в дружбу. Кира знала, что Наталья Алексеевна уважала ее, хотя бы за маниакальное поклонение итальянскому языку и за то, что она не отступила, когда столкнулась с трудностями. Уважение человека много старше ее льстило Кире и служило еще бóльшим стимулом тянуться к Наталье.