Лауэ писал ему: «По сведениям, полученным мной вчера и не вызывающим сомнений, в ноябре могут произойти события, при которых желательно Ваше присутствие в Европе в декабре. Подумайте, стоит ли Вам ехать в Японию». Эйнштейн наверняка намек понял, но находиться в Берлине боялся, и 8 октября они с Эльзой отплыли из Марселя в Порт-Саид; дальнейший маршрут: Коломбо, Сингапур, Гонконг, Шанхай, Кобе. Поездка была тщательно спланирована и финансировалась при поддержке японского правительства; уже на пароходе гостя сопровождали гид — художник Окамото — и японский врач. (Окамото вспоминал, как Эльза заботилась о диете мужа, запрещала ему курить, есть японскую еду и почему-то картошку.)

В Коломбо 28 октября их поразили рикши; Эйнштейн писал в дневнике, в какой ужас его привела поездка на живом человеке, но Эльза хотела ехать, а гид объяснил, что рикше надо зарабатывать. Писал, что в городе страшная бедность, но «жители создают впечатление, что их чудесный климат исключает необходимость думать о будущем более четверти часа». 2 ноября прибыли в Сингапур, там встречала еврейская община, которую предупредил Вейцман, удалось собрать немало денег на университет — обработали даже местного мультимиллионера Мейера, торговавшего опиумом. Пока плыли в Шанхай —11 ноября пришла телеграмма: Эйнштейн получил Нобелевскую премию. Решение было принято 9 ноября.

Выдвигали его Эренгафт, Лауэ, Наунин, Нордстрем, Варбург, Зоммерфельд и еще куча народа. Было ясно, что дальше его обходить нельзя — научная общественность не поймет. Но за что наградить? Комитет поручил шведскому оптику и физиологу Альвару Гульстранду подготовить доклад по теории относительности, а другому шведу, физику-теоретику Карлу Озеену, — по фотоэффекту. Гульстранд заявил, что ОТО не доказана, а Озеен сказал, что открытие фотоэффекта по «крутизне» сопоставимо с ОТО. Так и порешили: дать премию за 1921 год «за вклад в теоретическую физику и особенно за открытие закона фотоэффекта». А за 1922-й дали Бору — «за заслуги в исследовании строения атомов и излучения, испускаемого ими». Пайс: «Почему же Эйнштейн не получил Нобелевскую премию за теорию относительности? Как мне кажется, в основном из-за того, что на Академию очень уж давили, требуя присудить премию Эйнштейну… К несчастью, среди членов Академии не было никого, кто мог бы компетентно оценить содержание теории относительности. Предложение Озеена присудить премию Эйнштейну за фотоэффект, должно быть, было воспринято с облегчением Академией, оказавшейся меж двух огней». 10 ноября секретарь Шведской академии наук Аурвиллиус написал Эйнштейну, что его заслуги в разработке СТО и ОТО будут оценены когда-нибудь потом.

13 ноября — Шанхай; там консул Швеции официально подтвердил известие о премии. Китайцы Эйнштейну не понравились: «трудолюбивый, но грязный и отупелый народ… будет жаль, если китайцы вытеснят все остальные расы». (1922 год, письмо Эренфесту: «Может, лучше бы на свете остались одни китайцы…») С 17 ноября по 29 декабря пробыли в Японии. Там, как Эйнштейн писал Соловину, «было чудесно. Деликатные манеры, интерес ко всему, художественный вкус, интеллектуальная наивность в соединении со здравым смыслом. Изящный народ в живописной стране». Максу Борну: «красивая и радостная страна с деликатным и чувствительным народом». (Может, лучше бы на свете остались одни японцы?) В Кобе, Киото, Наре, Фукуоке его приветствовали толпы; на лекциях два часа внимательно слушали, не понимая ни слова, а потом еще два часа слушали переводчика (синхронного перевода не было). Тогда Эйнштейн стал сокращать лекции наполовину. Но японцы деликатно дали понять, что их это обижает. (Тем временем немецкий посол в Швеции пытался выяснить, гражданином какой страны является Эйнштейн: Академия наук считала его немцем, министерство иностранных дел — швейцарцем.)

29 декабря советская Академия наук по рекомендации Иоффе, П. П. Лазарева и В. А. Стеклова избрала Эйнштейна членом-корреспондентом. Сам он в этот день садился на пароход в Модзи. Он направлялся в Палестину.

Глава девятая

КОТ В МЕШКЕ