Читаем Эйнштейн полностью

8 февраля — сумасшедший день: поездка по Тель-Авиву, завод «Силикат», посещение гимназии, прием в мэрии (получил звание почетного гражданина), строящаяся электростанция, сельскохозяйственная опытная станция, вечерние курсы для взрослых, Союз инженеров, а поздно вечером светский прием. «Современный город вырос как из-под земли с оживленной хозяйственной и духовной жизнью. Удивительно деятельный народ наши евреи!» 10-го — сельскохозяйственная школа и еврейская колония Ротшильда Ришон ле-Цион. «Большие винные погреба. Яйца должны при искусственной инкубации охлаждаться раз в день. Обоим предприятиям уже 50 лет. Радостное впечатление от здоровой жизни, но экономически еще не совсем самостоятельны». Поездка по железной дороге в Яффу, соляная фабрика; перед началом шаббата прибыли в Хайфу и пошли в гости к арабу, знакомому Гинцберга. «Маленький народ едва знаком с национализмом».

11-го — осмотр Техниона в Хайфе; Эйнштейн посадил две пальмы и стал первым президентом Технионовского общества. В тот же день — мельница Ротшильда, фабрика оливкового масла, поездка из Назарета к Тивериадскому озеру. «По дороге посещение строящейся колонии Нахалаль, которая создается по планам Кауфмана[27]. Почти все русские». 12-го: «Очаровательная молодая еврейка и интересный, образованный рабочий в усадьбе. После обеда через живописную Тверию к коммунистическому поселению Дагания. Колонисты крайне симпатичны, в основном русские. Грязные, но с серьезным желанием, настойчивостью и любовью воплощают свой идеал в борьбе с малярией, голодом и долгами. Этот коммунизм не будет длиться вечно, но воспитает настоящих людей». Вернулись в Назарет, осмотрели еще несколько кибуцев, Усышкин предложил остаться жить. Дневник: «Сердце говорит да, но разум говорит нет». Как Эйнштейн объяснял сионисту Фредерику Кишу, это отрезало бы его от работы в Европе, к тому же в Палестине ему предстояло бы быть вечным «свадебным генералом». 14 февраля он вернулся в Порт-Саид и оттуда отплыл в Европу. Вейцману, 2 марта: «Я привез с собой сильнейшее убеждение, что нечто из этого предприятия получится, даже если это будет стоить немалого количества пота и жертв, да и разочарований тоже». Соловину, 5 мая: «В целом страна не очень плодородна. Она станет моральным центром, но не сумеет принять много евреев. Я убежден, однако, что колонизация удастся».

По пути домой остановились (2 марта) на три недели в Испании — Эйнштейн давно обещал там выступить. Мадрид — три конференции, лекции по ОТО в университете и других местах, банкеты; поездка в Толедо, Барселону, Сарагосу, полемика с местными знаменитостями — историком Бласом Кабрерой и философом Хосе Ортега-и-Гассетом. Из газет (чувствуется испанский стиль, недостает только слова «идальго»): «Его облик произвел хорошее впечатление и передал дух таинственный и увлекательный… высокая благородная фигура, неторопливые жесты, темные проницательные глаза, загадочная улыбка… размышляет много, говорит мало, работает интенсивно, но не знает усталости. Он большой поклонник музыки, играет на скрипке и очень культурен; у него продвинутые политические идеи, но он не коммунист».

Вернулся домой — всё вразнос. 27 января Гитлер провел первый съезд НСДАП; пять тысяч штурмовиков маршировали по Мюнхену. Задержка в выплате репараций привела к эскалации Рурского конфликта; сепаратисты Рейнской области и Пфальца объявили Рейнскую республику, которую тотчас признала Франция; Бавария добивалась отделения от страны и создания конфедерации с Австрией и Рейнландом. Инфляция дикая: в конце 1922 года доллар стоил уже семь тысяч марок, а к осени будет — четыре миллиона… Магазины закрывались на обед с одними ценами, а открывались с другими. Эйнштейн вышел в отставку из Комитета по интеллектуальному сотрудничеству — неэффективная чепуха. Долго улаживал вопрос с премией, швейцарцы не подсуетились вовремя и Нобелевка досталась «гражданину Германии Эйнштейну». Она составляла 32 653,76 доллара — его суммарный берлинский доход (без учета инфляции) за 50 лет. Поехал к Милеве, купили три дома: один (Хуттенштрассе, 62) для нее, два — чтобы сдавать; остальные деньги положили в банк на ее имя. Опять болел желудок. Плещу как врачу Эйнштейн уже не особо доверял, были еще два друга-доктора, Ганс Мюзам и Рудольф Эрман, но Эйнштейн почему-то любил лечиться у разных врачей; теперь его стал лечить рентгенолог Густав Баки, что положило начало тридцатилетней дружбе.