Читаем Эйнштейн полностью

Его пригласили в Японию — поездку брался организовать Ямамото Санэхико, директор издательского дома и журнала «Кензо». Гигантский гонорар — две тысячи фунтов. Сговорились на следующий год. В ноябре он читал курс в Лейдене, дома с Громмером писал свою первую статью о единой теории поля; он также решил проделать эксперимент, который бы точно доказал, что такое свет — частицы или волны? С Гансом Гейгером и Вальтером Ботэ они пропускали луч через разные среды: если свет — волна, то она будет отклоняться, если квант — проскочит, не заметив преграды. К концу 1921 года эксперименты были закончены: свет не отклонялся, значит, он — частицы. «Тем самым надежно доказано, что волнового поля не существует и боровская эмиссия является мгновенным процессом в собственном смысле этого слова. Это мое самое сильное научное потрясение за многие годы», — писал он Борну 31 декабря.

Он должен был бы радоваться — ведь это он сам еще в 1905-м, написав работу о световых квантах, подтвердил открытие Планка, которому никто не хотел верить. Но кванты больше не были ему друзьями, на их беззаконные прыжки он глядел с решительным осуждением. Он засомневался в собственном опыте. И не он один. Борну, 18 января 1922 года: «Лауэ отчаянно борется с моим экспериментом и моей интерпретацией его. Он утверждает, что волновая теория тоже никакого отклонения лучей не обусловливает». Лауэ, которого поддержал Эренфест, оказался прав, и 27 февраля 1922 года в «Отчете о заседаниях Прусской академии наук» Эйнштейн признался в ошибке.

Работа о единой теории поля была опубликована 22 января: там почти нет вычислений, только общие принципы — геометризовать всё; пытаясь сделать это, они с Громмером выбрали идею Калуцы о пяти измерениях и занялись расчетами. В январе он читал лекции в Праге и Вене, 30 марта по приглашению Коллеж де Франс приехал в Париж. Ждали выходок от французских или немецких провокаторов, из здания вокзала его вывели тайком, но все обошлось. Читал он на хорошем французском языке и публику почти покорил. Но в консервативную Французскую академию наук его не пригласили. 6 апреля в Сорбонне на заседании Французского философского общества он говорил о Канте и поспорил с Анри Бергсоном, придумавшим еще одно время — «внутреннее». Бергсон был президентом Международного комитета Лиги Наций по интеллектуальному сотрудничеству. Комитет (из 12 человек) занимался контактами между университетами, библиотеками, переводом литературных произведений, сотрудничеством в области музеев и тому подобным; Бергсон и Мария Кюри уговорили Эйнштейна стать его членом.

Вернувшись домой, 22 апреля он встречался с Блюменфельдом и Вальтером Ратенау, только что сменившим пост министра по восстановлению экономики на должность министра иностранных дел. Ратенау, добившегося уменьшения репараций для страны, которую он считал своей, обвиняли в том, что немцы голодали; он — агент большевиков, он принес немецкий народ в жертву евреям. На стенах беспрестанно появлялись надписи: «Убейте Ратенау — богом проклятую еврейскую свинью». Как вспоминал Блюменфельд, они с Эйнштейном пытались обратить Ратенау в сионизм, но ничего не вышло: тот был непробиваемым немецким патриотом, готовым умереть за Веймарскую республику. Тогда они сказали ему, что он должен отказаться от поста министра: слишком опасно и вызывает гнев немцев. Блюменфельд: «С прямодушной самоуверенностью он сказал: „Но почему нет? Я вполне подхожу для того, чтобы руководить моим министерством. Я выполняю долг перед немецким народом, отдавая ему все силы и способности. Я разбиваю барьеры, которыми антисемиты нас хотят изолировать“».

Май — лекции в Лейдене; в июне у Эйнштейна появилась первая женщина-аспирант Эстер Саламан, еврейка из России; он оплачивал ее обучение. 11 июня был на торжественном приеме в рейхстаге, потом поехал в Женеву, встречался с Кюри, все обыкновенно… А 24 июня ехавшего в открытом автомобиле Ратенау нагнала машина с боевиками из террористической организации «Консул». Министр был убит, двое убийц погибли в перестрелке с полицией, третьему, Эрнсту Техову (запомните это имя), дали 15 лет. В 1940 году, выступая в США перед Обществом поддержки Техниона, Эйнштейн сказал: «Я хорошо помню время, когда евреи в Германии смеялись над Палестиной. Я помню, когда я говорил с Ратенау о Палестине, он сказал: „Зачем ехать в эту землю, которая состоит из одного песка и ничего не стоит и никогда не будет обработана?“ Но если бы он не был убит, он, вероятно, сейчас был бы в Палестине».