Читаем Écrits полностью

Тут большие башмаки выдвигаются вперед, чтобы накрыть лапки голубя, на которых, как известно, держится истина, а иногда и поглотить птицу: какой вы идеолог, кричит кто-то, наш критерий - просто экономический. Все устройства реальности не одинаково экономичны. Но в тот момент, когда истина уже принесена, птица улетает невредимой вместе с нашим вопросом: Экономические для кого?

На этот раз дело зашло слишком далеко. Противник смеется: "Ясно, что происходит. Месье собирается заняться философией. Скоро мы встретимся с Платоном и Гегелем. Этих подписей достаточно. То, что они представляют, - это одно и то же, и, как вы говорите, это касается всех, это не интересно специалистам вроде нас. Это даже не может быть засекречено в наших файлах".

Вы думаете, что я шучу. Уверяю вас, это не так. Я действительно верю в то, что говорю.

Если бы Фрейд привнес в человеческое познание только истину о том, что существует такая вещь, как истина, не было бы никакого фрейдистского открытия. Фрейд принадлежал бы к ряду моралистов, в которых воплотилась целая традиция гуманистического анализа, млечный путь к небесам европейской культуры, в которых Бальтазар Грасиан и Ларошфуко сияют как звезды первого порядка, а Ницше - как новая звезда, столь же ослепительная, сколь и недолговечная. Последним к ним присоединился Фрейд, который, как и они, стимулируемый, несомненно, христианской заботой о подлинности движения души, смог свести всю казуистику к карте Тендре, которую остается только установить в соответствии с теми задачами, для которых она была предназначена. Ее объективность, по сути, строго связана с аналитической ситуацией, которая между четырьмя стенами, ограничивающими ее поле, может прекрасно работать, не зная, где находится север, поскольку он лежит вдоль оси кушетки, которая должна указывать в направлении аналитика. Психоанализ - это наука о миражах, возникающих в этом поле. Уникальный опыт, в конце концов, довольно жалкий, но его нельзя не порекомендовать тем, кто хочет познакомиться с принципом человеческих глупостей, поскольку, обнаруживая себя как родственника целой гаммы расстройств, он проливает на них свет.

Этот язык достаточно умерен - не я его придумал. Мы дожили до того, что ревнитель якобы классического психоанализа определяет психоанализ как опыт, привилегия которого строго связана с формами, регулирующими его практику, формами, которые нельзя изменить ни на йоту, потому что они были получены чудом случая; эти формы обеспечивают доступ к трансцендентной реальности, обладающей свойствами истории, реальности, в которой вкус к порядку и любовь к прекрасному, например, имеют свою постоянную основу - а именно, объекты до эдипова отношения, дерьмо и сыпь на подгузниках.

Эту позицию невозможно опровергнуть, поскольку правила оправдываются их результатом, который рассматривается как доказательство того, что правила хорошо обоснованы. И все же у нас возникает множество вопросов. Как произошла эта невероятная операция случая? Каково происхождение этого противоречия между доэдиповой интригой, к которой, по мнению некоторых современных аналитиков, может быть сведено аналитическое отношение, и тем фактом, что Фрейд удовлетворился тем, что поместил ее в позицию Эдипова комплекса? Как может тот вид "горячего дома", которым ограничивается этот "новый взгляд" на опыт, быть конечной точкой в прогрессе, который, как казалось сначала, открывает бесчисленные связи между всеми областями творения - или тот же самый вопрос представляется наоборот? Если объекты, обнаруженные в этом факультативном брожении, были открыты с помощью какого-то иного метода, нежели экспериментальная психология, способна ли экспериментальная психология найти их снова с помощью своих собственных методов?

Ответы, которые мы получим от заинтересованных лиц, не оставляют места для сомнений. Движущей силой опыта, даже если он мотивирован в их терминах, не может быть просто эта иллюзорная истина, которая может быть сведена к иллюзии истины. Все началось с конкретной истины, с разоблачения, следствием которого стало то, что реальность перестала быть для нас прежней, и именно в ней бессмысленная какофония теории продолжает ловить человека за живое, как бы не давая практике опуститься до уровня тех несчастных, которым так и не удается от нее убежать (я использую этот термин, чтобы исключить циников).