Гриша был с ней согласен, он хотел домой. Он хотел есть, пить, сидеть – ноги гудели после долгой прогулки с мамой, – но больше всего он хотел ехать в Крым, на море, на «жигулях» цвета охры. А если не это, то хотя бы домой.

– Мам, а мы скоро пойдем? – заныл он, дергая маму за руку, когда женщина в панамке скрылась в толпе.

Но мама с папой были заняты изучением листовки.

– Пап, мы скоро пойдем? – Гриша решил попытать счастья с папой.

Папа наконец обернулся, помолчал пару секунд, оценивая ситуацию, а потом подхватил Гришу под мышки.

– Иди сюда, дружок-пирожок, – с этими словами папа приподнял его и закинул к себе на плечи. – Только держись крепко, ты вон какой уже большой.

Грише открылся вид сверху, и сразу стало гораздо интересней. Он никогда не видел так много людей, толпа занимала всю площадь. То тут, то там над толпой развевались флаги разных цветов. Привычного красного он не нашел, зато было несколько разноцветных, с двумя полосами и тремя, был еще белый с синим косым крестом, как в крестиках-ноликах, а еще плакаты, растяжки.

Когда Гриша был меньше, папа жаловался, что тот не умеет как следует ездить на плечах и вечно норовит ухватиться то за уши, то за волосы, а то и вовсе обнять за голову, прикрыв ручками глаза. Но теперь Гриша был уже взрослый и учтиво держался за ворот папиной рубашки.

Нет, здесь было не так, как утром. Во-первых, народу было гораздо больше, но было еще что-то другое, а что, Гриша не мог понять. Впереди над небольшой сценой висел черно-белый портрет пожилого грустного мужчины в очках, он сидел, подперев голову рукой, и думал о чем-то. Грише показалось, что он видел его где-то раньше, но где – вспомнить не мог. Под портретом толпились люди, журналисты с фотоаппаратами, какой-то дядечка с бородой говорил что-то неразборчивое в микрофон, потом попросил всех проголосовать за что-то, и вверх взвились тысячи рук. Он еще бубнил то ли про резолюцию, то ли про революцию, а потом резко замолчал. Толпа оживилась, зашумела, заколыхалась, и под громкие аплодисменты на трибуну поднялся поджарый седоватый мужчина. Какое-то время все продолжали радостно хлопать и гудеть, но мужчина жестом попросил тишины, и все благоговейно затихли.

Мужчина махал кулаком, говорил громко, с напором, даже, казалось, сердито. Он выкрикивал что-то про конструктивные предложения, отмену антинародных указов и про какие-то горячие точки, и Гриша сразу вспомнил, как в прошлом году обжегся утюгом: мама гладила на кухне простыни и отошла к телефону, а он полез в шкаф за печеньем, задел гладильную доску, и утюг упал ему на ногу. Вот это действительно была очень горячая точка, и у Гриши даже остался небольшой шрам.

Сердитый мужчина говорил и говорил, и толпа попеременно отзывалась то радостным «ура», то гулким «позор», если он ругал кого-то, но даже в этом недовольном гуле чувствовалась что-то если не радостное, то воодушевляющее.

Сверху Гриша не видел папиного лица, но чувствовал, что папе нравился этот седой. После очередной его фразы папа крепче сжимал Гришины ноги и весело подбрасывал его на плечах, как прошлым летом, когда они гостили у Эммочки, бабушкиной двоюродной сестры, поехали в Юрмалу, и Гриша первый раз увидел море, и папа подбрасывал его так же и кричал: «Смотри, Гришка! Смотри!»

Толпа тем временем в очередной раз взвыла и замахала флагами.

– Надо иметь мужество! – прогремел сердитый.

Мама с папой переглянулись. Мама больше не грустила, а наоборот, улыбалась и радостно смотрела на папу.

Папа на мгновение отпустил Гришину ногу, свободной рукой приобнял маму за плечо и, чуть наклонившись, поцеловал ее в макушку, так что Грише пришлось посильнее ухватиться за папин ворот, чтобы не слететь вниз.

– Нельзя забывать, – продолжал седой. – Как ни тяжело бы было всем нам… разгорается все больше и больше… и всему народу… для всего мира… сказать правду… мы добьемся!

<p>Черника</p>

Маша ложилась на скрипучую раскладушку, накрывалась одеялом, зажмуривалась, но темнота не наступала.

Перед глазами стоял черничный куст, густо облепленный ягодой. Рядом был еще один такой же, и еще, и еще – перед Машей простирался черничный лес, нет, море, океан черники. В полусне руки тянулись к кусту, его хотелось оборвать четкими, быстрыми, отработанными уже до автоматизма движениями – обеими руками, одну ягоду за другой, отправляя их в картонный пакет из-под молока, висящий на веревке на шее.

Маша перевернулась на бок, закряхтела.

– Спи, спи, уже поздно, – отозвалась с соседней раскладушки мама. – Завтра опять не добудишься.

– Не могу уснуть. Только закрою глаза – а там черника.

– У меня тоже, – улыбнулась мама. – Тамара предупреждала, что так и будет.

Маша с мамой оказались здесь случайно. Путевку на эту турбазу маме предложила тетя Тамара, мама Аси, с которой Маша лежала в больнице. Путевки на турбазу распространялись через Московский дом ученых, в котором состояла Асина мама, и попадали сюда только свои.