Читаем Двадцать шестой полностью

– Да вот так… Дрянь порядочная этот Абрикосов, – бросил папа, а потом осекся, посмотрев на Гришу. – В общем, в райкоме долго не могли решить, как быть. Скандал поднялся страшный, чуть до мордобоя не дошло с этими альтернативщиками. В результате решили обе очереди слить. Первые двести от нас, первые двести от них, а я же был двести восемнадцатым. Так что вот так.

Папа попытался выдавить из себя улыбку, но только глубоко вздохнул.

– Только ты не переживай, дружок-пирожок, – сказал он Грише. – Мы обязательно поедем летом в Крым. Надо только билеты на поезд достать. Но мне Вячеслав Леонидович обещал помочь, сказал, что у него есть кто-то в кассах.

Мама молча положила голову папе на плечо, и он гладил ее по коротко стриженным волосам своей большой ладонью.

Гриша стоял перед ними, теребя в руке деревянную палочку от мороженого, которую нащупал в кармане. Весь год они ездили отмечаться, весь год он изнемогал от запаха тортов, которые доставались не ему, весь год он мечтал и ждал. И что теперь?

Ему очень хотелось заплакать, но никак не получалось. Горе его было так велико, что застряло в горле, не могло выйти наружу, будто закупорился кран в ванной, не пропуская ни слез, ни даже воздуха.

Гриша стоял в оцепенении, а мама вдруг встрепенулась и посмотрела на папу.

– Андрюш, а марка какая была? – спросила она взволнованно.

– «Шестерка».

– А цвет какой?

– Жень, ну какое это теперь имеет значение…

– Нет, скажи, скажи.

– Ну… охра, – выдохнул папа.

– Охра? Охра? Моя охра? – В маминых глазах заблестели слезы. – Это нечестно! Это так нечестно!

Маму как будто прорвало. Она отодвинулась от папы, опустила лицо в руки и горько заплакала. Она сидела на ступеньках дома культуры и плакала, как самая последняя девчонка, как Аська, которая вообще рыдала по любому поводу. Мама шмыгала носом, размазывая слезы по лицу, вытирала их рукавом ветровки и бормотала себе под нос:

– Целый год жизни – и все впустую! Я с работы не ушла, хотя я уже видеть не могу эти инфобюллетени, я дышать там не могу. А сколько этих коржей я напекла, сколько крема, и ничего! И вот Гришу бедного потащила за этой корицей…

Гриша тоже очень хотел наконец расплакаться, оплакать мягкие чехлы в машине, заграничную нейлоновую палатку, и теплое море, и поездки к Авербахам на дачу, и катание по Москве. Но теперь плакала мама, и оказалось, что и мамино горе было такое же горькое, как и его, а может, даже горче, и получалось, что ему плакать было уже как-то неуместно.

– Это не просто машина, – всхлипывала мама. – Это выход. Это надежда.

– Ну вот, – нежно сказал папа. – Я ожидал, что приводить в чувство придется Гришу, а оказалось, что нет. Пошли, Женюш, тут мы уже ничего не высидим.

Он приподнял маму со ступенек.

– А знаете что? Поймаем сейчас такси и поедем кататься. Я же обещал, что прокачу вас по Москве.

Они подошли к проезжей части, папа выставил руку, и очень скоро подъехала «Волга» с зеленым огоньком.

– Куда едем? – спросил водитель безразличным голосом.

– Мы не едем, мы катаемся, – попытался пошутить папа. – Давайте в центр. Начнем с Бульварного кольца.

Мама сидела на заднем сиденье молча, она почти успокоилась, только изредка всхлипывала, а Гриша постеснялся сказать, что как раз на бульварах они сегодня уже были.

Когда они выехали на Комсомольский, Гриша потянулся вперед и все же шепнул папе на ухо, что они с мамой гуляли по бульварам, пока ждали его, и тогда папа попросил шофера свернуть к Новодевичьему – там можно погулять у пруда.

– Там сейчас не проехать, митинг какой-то в Лужниках, народу тьма, – буркнул водитель.

– Ой, точно-точно! За Сахарова! – воскликнула мама. – Сегодня по радио передавали, а я с этой машиной совсем забыла.

Родители переглянулись.

– Ну что, идем? – спросил папа.

– С Гришей? – подняла брови мама.

Папа кивнул.

– Я думаю, все будет хорошо. Свою порцию неудач мы на сегодня уже получили.

Чем-то этот митинг напоминал утреннюю очередь: здесь было шумно, душно, накурено, по краям ограждения и милиционеры в голубых рубашках.

Родители с Гришей стали с краю, но народ все прибывал и прибывал, и очень скоро они оказались в гуще толпы, и Гриша, окруженный со всех сторон высокими фигурами взрослых, теперь видел только вагоны товарного поезда, которые тряслись по мосту на том конце площади, высоченные фонарные столбы и небо, расчерченное проводами электропередач.

Собравшиеся топтались на месте, откуда-то сверху раздавались голоса, призывы и аплодисменты. Родители разговорились с пожилым мужчиной с мегафоном в руке и большим плакатом на шее. На плакате было написано, что мужчина призывает к ответу, и дальше следовал целый список, кого именно, но прописью, неразборчиво, и Гриша не смог прочесть.

К ним протиснулась полная женщина в цветастой панамке и протянула какие-то листовки, но, увидев Гришу, нахмурилась и пожурила родителей, что на такое мероприятие притащили ребенка.

– Все-таки тут не место детям, – сказала она, обмахиваясь пачкой бумажек, как веером. – Мало ли что.