У Сони был глаз-алмаз — она один раз поглядела и все прикинула как надо. Подъезд находился рядом с аркой, выводящей на улицу. Там, на улице, должна была ждать машина. «Шестерку» им одолжил Сусик. Как позже выяснилось — угнанную. Соня оставалась за рулем, а Люба, закутавшись в старый платок и драное пальто без пуговиц, вошла во двор и притулилась, как старушка, в подъезде у батареи. Почти точно в девять мимо нее прошел искомый мужчина, державший в руках малюсенькую собачонку в красном жилетике. Люба дала ему дойти до двери, выхватила «вальтер» и выстрелила с полутора метров прямо в затылок. После этого выскочила во двор, где никто толком не мог ее разглядеть — дело происходило зимой, и в девять часов было уже совсем темно. Пробежав арку, она села в машину к Соне, где сняла пальто и платок, и машина покатила прочь. Проехав с километр по улице, свернули в проходной двор, сунули в мусорный контейнер пальто и платок, и, оставив машину в двух кварталах от станции метро, домой вернулись городским транспортом.

Уже удирая с места преступления, почуяли страх. Дома помалкивали, косились друг на друга. Ожидали, что их вот-вот поймают и посадят. А через день прочли заметку в газете, где говорилось об убийстве генерального директора такой-то фирмы, совершенном в подъезде…

Еще через день пришел Сусик и передал им пять тысяч баксов. Сказал, что от Зои. Позже, правда, выяснилось, что убитый фирмач ей никогда мужем не был, да и вообще дело было не семейной размолвкой, а разборкой по денежному интересу.

С этого времени они и занялись этим делом. Сперва работали для Гроба, а потом, когда его, в свою очередь, тюкнули в каком-то веселом доме, контора перешла к Олегу. Стали исполнять не только московские заказы, но и в другие города выезжать, и даже в страны СНГ.

Так шло до прошлого лета, когда после двух лет удачной, без проколов, работы не нарвались на неприятность, стоившую Соне жизни. Любе, тоже имевшей немало шансов перейти в спокойную категорию, повезло. Выкрутилась, хотя Олег, узнав, что они прокололись, готов был ее на куски разорвать. Буквально через день ее услуги понадобились, и, сделав, как говорится, «на общественных началах» еще пару заказов, Люба купила себе жизнь.

Но тут из многолетнего небытия возник Равалпинди…

ВСТРЕЧА В «РУССКОМ ВЕПРЕ»

Не столь уж далеко от засыпанных снегом Марфуток, где находилась Люба, в «охотничьем домике» (строго говоря, вполне приличном особняке), принадлежащем фирме «Русский вепрь», за столом попивали чай господа Иванцов, Тихонов и Соловьев. Сидели уже второй час. В течение первого Антон Борисович при небольшой поддержке Эдуарда Сергеевича излагал суть дела, а Виктор Семенович задумчиво кивал и изредка задавал вопросы. Наконец когда все, что желал сообщить прокурору взволнованный отец блудного сына (Иванцов все нюансы уже давно знал, но делал вид, будто первый раз слышит), было рассказано, страж законности задумчиво сказал:

— Да, господин Соловьев, что и говорить, ситуация непростая. Я понимаю, почему вы не обратились в прокуратуру по официальным каналам, и, почему в милицию не пошли, тоже понимаю. По-человечески, нравственно, так сказать. Военная прокуратура гарнизона, где служил ваш сын, уже сейчас вправе возбудить против него дело по статье 246, пункт «а» — самовольное оставление части военнослужащим срочной службы. Гуляет он, так сказать, уже более трех суток. Конечно, если не будет доказано, что он был насильно уведен под угрозой оружия в качестве заложника. Такой момент просматривается, если учесть, что против рядового Русакова военные уже возбуждают дело по статье 102, пункты «в» и «з» в дополнение к статье 247 «а» — дезертирство. Но ведь, как я понял, и над вашим сыном 102-я «з» висит?

— Да, вы правильно поняли, Виктор Семенович, — мрачно произнес Соловьев-старший.

— Дела о преступлениях, совершенных военнослужащими, это, строго говоря, не моя епархия, — заметил Иванцов.

— Это я понимаю, — кивнул Антон Борисович, — но все-таки Эдуард Сергеевич почему-то адресовал меня к вам. Наверно, ему, как человеку местному, виднее…

— Допустим, — усмехнулся Иванцов, — что это так. Но хотелось бы знать, насколько вы, господин Соловьев, готовы пойти навстречу, условно говоря, «похитителям» вашего сына? Ну, допустим, запросят они миллион долларов. Вы сможете заплатить? А если два или три?

— Вы так говорите, Виктор Семенович, — нахмурился Соловьев, — будто эти самые похитители уполномочили вас проверить мою платежеспособность. Как ни странно, они пока цены не назначали.

— И не назначат, — улыбнулся Иванцов. — Зачем им это делать? Они ведь вашего парня вовсе не насильно удерживают. Ваш Иван сам к ним напросился, если уж совсем откровенно. А потому инициатива, если на то пошло, должна быть ваша.

— То есть я сперва цену предложу, а они посмотрят, согласиться или нет?