— Тот, другой, сказал, что если Фрол узнает, что машинист вагон оставил не тем людям, то кишки ему вынет. Поэтому, мол, машинист Фролу звонить не будет. И даже, дескать, если Фрол до него доберется, то будет до последнего врать, будто оставил вагон Тяте…

— Ах вот оно что! — произнес усатый, даже улыбнувшись при этом. — Вот это ты по делу рассказал, очень интересно и со смыслом. Если, конечно, на ходу не придумал. Ну а теперь еще один вопросик. Маленький такой, скромный… Тятя вам не предлагал всех заложить, а?

— Он просил, чтоб мы начальников позвали… — дипломатично произнес Валерка, немного стесняясь.

— Спасибо! — сказал усатый. — Разговор получился интересный. Наверно, еще придется встретиться после того, как все, что ты наговорил, будет проверено. А пока, Валерий, придется тебе немного посидеть. На губе сидел в армии?

— Сидел. Два раза.

— Ну, значит, в привычную обстановку попадешь. Даже лучше, на персональную жилплощадь.

И он нажал на какую-то кнопку.

Из-за двери появились еще два охранника, которые без лишних слов взяли Валерку под локти и вывели в какой-то незнакомый коридорчик. Справа была дверь, возможно, ведущая на волю, но ее сторожил охранник. Конвоиры провели Русакова мимо этой двери в конец коридорчика, где обнаружилась узкая лестница, вход на которую был обнесен клеткой из стальных рам, затянутых металлической сеткой.

Пока один охранник придерживал Валерку — он, правда, не рыпался, — другой отпирал дверцу в клетке. Затем Русакова повели по лестнице. Семь ступенек по одному маршу, семь — по другому. Внизу оказалась такая же клетка, и тут тоже был коридор, но намного длиннее, с десятью боковыми дверями.

Одну из этих дверей перед Русаковым отпер еще один охранник, дежуривший в этом коридоре. Ни слова не говоря, конвоиры впихнули Валерку в слабо освещенную комнатку с узеньким окошком у потолка.

РАЗМЫШЛЕНИЯ ПОД АРЕСТОМ

Прямо скажем, Валерке тут не больно понравилось. По холоду он еще не успел соскучиться, а в камере — то, что эту комнатку именно так надо называть, Русаков не сомневался — было холодно. Минуса градусов, может, и не было, но плюса — не больше десяти. Парок изо рта отмечался. Кроме того, здесь не было даже того гнилого и промерзшего тюфяка, что в вагоне, не говоря о картонных коробках. Только нары из неровных досок, с огромными, сантиметров до двух, щелями. Как хошь, так и ночуй. И о том, чтоб пожрать дать, тоже не беспокоились.

Русакову пришлось собраться в клубочек, греть ладони под коленками, а уши ушанки опустить. Отвалиться к стене и то нельзя — каменная, холодная как лед.

А главное — очень обидно. Все ведь было ясно еще тогда, когда уехали в этом вагоне с дурацкими коробками. В том смысле ясно, что все может плохо кончиться. И если из заварухи в карьере удалось выкрутиться за счет везухи, дуриком, то на фига с этим Тятей поехали? Ванька был на сто процентов прав — не нужно было к бандитам напрашиваться. Пока, правда, еще не бьют, не режут, но, что им там в голову взбредет, неизвестно. «Ксивы чистые, гражданка по размеру…» — во брехун этот Тятя! К тому же, как выяснилось, шестерка он всего лишь. К тому же дрюшлая какая-то…

Интересно, а Ваньку тоже посадили? Сказал он или нет, кто у него папаня? Если сказал, то за него придется родне выкуп платить. Это точно. Надо думать, что не одну тыщу баксов сдерут. Может, и миллион. Правда, это еще как сказать…

Ванькин папаша может этой банде и не по зубам оказаться. Может, этот самый Фрол сам ему отстегнет и задаром сынка вернет, лишь бы невзначай такого туза не обидеть.

Да-а… Был бы у Валерки такой отец! Он бы ни за что в армию не пошел. Тоже бы машину водить умел, на «мерседесе» бы катался, за границу бы ездил. Точно, богатые с жиру бесятся! От всего Ваньку могли бы отмазать, а он, дурак, мало того, что в армию пошел, так еще и в Чечню рвется.

Небось сегодня пострелял, дорвался. Чуть не блеванул, между прочим, когда увидел водителя с вышибленными мозгами. Может, остыл, больше не желает на бойню? А вот у него, Валерки, вроде уже привычка пришла. Убивать уже не страшно, осталось научиться не бояться собственной смерти.

Это, пожалуй, потруднее. Потому что, хоть иногда и вовсе жить не хочется, всё же расставаться с ней жутковато. И даже думать жутко, особенно после того, как… Представишь себя эдаким красавцем на забрызганном кровянкой снегу, издырявленного — жуть берет.