Они стоят спиной к взрослому, лица которого не видно, не дай бог увидеть в этот момент. Они стоят. Девочка тихонько хнычет. Мальчик хмурится – он не понимает происходящего. Ему объяснили по дороге сюда, что это только фокус, новый трюк, репетиция последней программы, которую лучше пока не показывать никому из коллег по цирку, потому что секреты могут подсмотреть, украсть, а затем использовать в собственном номере. Дело-то в общем обычное, и все цирковые это хорошо знают. А дома, в съемной квартире на улице Ворошилова, не особо-то порепетируешь, не особо-то развернешься. А тут, в этом тихом уединенном месте, им никто, совсем никто не помешает.

«Зачем мы здесь? Тут темно!»

«Ты же сам хотел поучаствовать в номере. Ты ведь хочешь стать знаменитым артистом, Марат?»

«Очень хочу, только…»

«Тише, повернись спиной, смотри в зеркало и ни о чем не беспокойся…»

Дети, помните старую считалку: море волнуется раз, море волнуется два… Так можно считать до тысячи, до миллиона. Это что-то вроде гипноза или тайного заклинания.

Девочка продолжает хныкать. Мальчик расправляет плечи и старательно, как ему велели, устремляет свой взор туда – в зазеркалье. Когда на голову его обрушивается удар тяжелого железа, он ничего не успевает понять. Как жертвенное животное под молотом, он падает. Фонтан крови… Огромная алая клякса пачкает зеркальную поверхность. Девочка истерически кричит. Она пытается вырваться, выскользнуть из этого стеклянного угла, из этой ловушки, из этого зазеркалья. Она визжит так, что если бы не толстые стены бункера, то от этого истошного визга, от этого вопля проснулся бы весь спящий город. Но никто не слышит ее криков.

Сильная мужская рука хватает ее за волосы, сворачивает набок кудрявую головенку. Но девочка еще сопротивляется, ее зубы, как клыки маленького зверька, впиваются в мужское запястье. Она уже не визжит, лишь хрипит и стонет. Пальцы смыкаются на ее горле. Взрослый рывком приподнимает ее, душит, лишая сил, воздуха. Тащит полузадохшуюся, описавшуюся назад в стеклянный угол, потому что этого требует ритуал, тащит, прижимает лицом к зеркальной поверхности, буквально расплющивает, распяливает ее на зеркале и с размаха бьет тяжелым ритуальным железом по затылку. Ему нужна ее кровь, горячая юная кровь.

Алый фонтан…

Звон стекла…

Зеркало разбилось.

Он не рассчитал своих сил, ударил слишком яростно, слишком мощно…

Багровое пятно на зеркальных трещинах, упавшие на пол бункера осколки, их хруст под тяжелыми торопливыми шагами. Факел все еще чадит, догорает, звук тупых ударов – точно это мясник разделывает тушу. Тьма…

Тик-так – ход будильника.

Дети, урок окончен.

Звонок…

– Кирюша, тебе пора вставать? – Анжела по прозвищу Аптекарша спросила это сонно и нежно, проворковала как горлица. Придвинулась, намереваясь прижаться поплотнее. И не обнаружила его рядом с собой на их брачной постели. Приподнялась, удивленная.

За окном уже начало светать. Ее будущий супруг Кирилл Уткин – в одних трусах скорчился на полу возле дивана. Уткнувшись лицом в матрас, он закрывал голову руками.

Где-то далеко, как эхо, как тень эха – наяву или во сне, перелилась из пустого в порожнее сладчайшая ангельская мелодия – то ли валдайский колокольчик, то ли небесная гармоника.

Послышался скрип тормозов. Кто-то приехал на улицу Ворошилова в такую рань.

Глава 31

ВОДИТЕЛЬ ФУРЫ

Фотографий в альбоме было около двух десятков. Катя испытала острое разочарование. Снимки были действительно старыми, довоенными, послевоенными, однако самыми что ни на есть обыкновенными. Услышать столько всего ПРО НИХ, пусть даже бреда, пусть даже лжи, причудливой, как кружева, и в конце концов убедиться, что ОНИ по крайней мере в объективе ничего такого собой не представляют – демонического, инфернального. И клыки у них не растут, и тень они в солнечный полдень отбрасывают, и вообще весьма мило улыбаются на этих кусочках картона, смотрят из своего времени на день сегодняшний снисходительно и безмятежно.