Читаем Доверие полностью

— Настало время действовать. Муссолини попирает сапогом Италию, Франко заживо режет Испанию, Сталин устраивает чистки, избавляясь от своих же, Гитлер вот-вот сожрет Европу. Да, настало время действовать. — Он выглянул из окна. — Как мы дошли до такого? Как? Все, что нам осталось выбирать, — это террор в разных формах. Террор и империализм. Вот и все. Фашистский империализм. Советский империализм. Капиталистический империализм. Видно, только из них нам и придется выбирать. Настало время для решительных мер.

Я до сих пор не представляю, что означали эти «меры». Насколько реально было это слово. Насколько серьезно его следовало понимать. По всей вероятности, не настолько, насколько хотелось бы отцу. И пусть расплывчатые рассказы о его прошлом намекали на насилие, я никогда по-настоящему не верила, чтобы он участвовал в одном из тех действий, о которых говорил так смутно. В насилии нет ничего неточного или туманного, и мне казалось подозрительным, что его рассказы были такими размытыми. Однако он с товарищами часто замолкал, словно по взаимному согласию, всякий раз, как разговор принимал определенный оборот (особенно когда они вспоминали свое итальянское прошлое). Это наводило меня на мысль, что им было известно нечто достаточно ужасное или компрометирующее, чтобы вот так единодушно и моментально замолкать. Опять же, постоянные заигрывания с «повстанческим насилием», настойчивая «пропаганда дела», небрежные упоминания капсул с фульминатом ртути, карикатурно нескромные отсылки к Луиджи Галлеани и взрывам на Уолл-стрит в 1920 году и общая легкомысленность по поводу возможного кровопролития убеждали меня, что все это было бахвальством. Кто стал бы говорить о чем-то подобном в такой манере, если бы действительно участвовал в этом?

К чему бы отец ни склонялся в тот или иной момент, от меня он всегда требовал одного. Я не должна была повторять ничего из того, что слышала, или рассказывать кому-либо о его политических убеждениях. Повзрослев, я поняла, что этот запрет вызывал у меня одновременно тревогу и азарт. Хотя временами это ставило меня в непростое положение. Как ни крути, почти все разговоры отца касались политики, отчего мне бывало трудно отвечать даже на самые тривиальные вопросы о нем — казалось, что бы я ни сказала, я могла предать его. Но правда и то, что мне щекотало нервы ощущение, что отец доверяет мне свой большой секрет.

Что объединяет все направления, отделения и фракции анархизма, которых немало, так это неприятие любой иерархии и неравенства. Поэтому неудивительно отсутствие серьезных архивов этого движения, ведь организационный порядок, необходимый для ведения таких архивов, явно противоречит принципам самого движения. Вот почему мои попытки проследить судьбу отца — как в Италии, так и в Америке — ни к чему не приводили. Но отсутствие свидетельств объясняется не только характером самого этого движения. Анархистов систематически преследовали в Соединенных Штатах, видя в них козлов отпущения за политические (а в случае итальянцев и расовые) беспорядки. Изучая прошлое отца, я выяснила, что между 1870-ми и 1940-ми годами в Соединенных Штатах выходило порядка пятисот анархистских периодических изданий. Одно то, что от этого внушительного числа изданий и еще более внушительного числа людей, стоявших за ними, не осталось практически никаких следов, показывает, как основательно анархисты были вымараны из американской истории.

В силу всех этих причин едва ли я могу надеяться понять, что отец имел в виду под «решительными мерами». Но я помню, как Джека тронули его слова.

— Я тут думал, — сказал Джек, помолчав немного. — Возможно, мне надо быть в Европе. Писать репортажи оттуда. С линии фронта. Как Хемингуэй. Может, даже вступить в армию. Интернациональные бригады. Знаете? Сделать что-то. Бездействие убивает меня.

Я посмотрела на них с отцом, уставившихся с мрачным видом в свои стаканы, и поежилась от смущения. За их ухарство. Их мальчишескую браваду. Если бы только они знали, как на самом деле принимаются решения, если бы только слышали, как негромок голос подлинной власти, если бы только видели, как бесконечно они далеки от какой-либо реальной силы.

Затем я снова поежилась от смущения. На этот раз за себя. Поскольку поняла, что сравнивала отца и Джека с Эндрю Бивелом. Я дала ему убедить себя в его превосходстве.

Отец допил вино одним глотком, объявил, что ему нужно разнести листовки, отвесил клоунский поклон и ушел.

Джек взял меня за руку, подождал, пока отец спустится по лестнице и хлопнет дверью, и тогда повел меня в мою комнату. Пол покрывали стенографические заметки; постель покрывали машинописные страницы. Не успела я его остановить, как он поднял одну из них.

— Пожалуйста, отдай, — сказала я и принялась собирать в стопку напечатанные страницы.

(Стенография меня не заботила, поскольку Джек все равно бы ее не понял.)

Он начал читать.

— «Судьба исполненная»… Это что — роман какой или что?

Я выхватила у него страницу.

— Карамба!

— Извини.