Довольно скоро эти весьма абстрактные и общие разговоры сделались более конкретными. Отец хотел знать больше подробностей о моей работе. Не желая лгать, я старалась избегать прямых ответов и разбавляла свои расплывчатые рассуждения несущественными деталями, пытаясь придать им значительности. Но отец требовал большей ясности — не просто из принципа, а потому, что ему действительно было интересно. В его настойчивости чувствовалась такая искренность, какой я еще не знала. И я мучилась от невозможности говорить с ним открыто. Когда отец понял, что я что-то скрываю, товарищеский дух между нами испарился. Отец снова стал отгораживаться от меня враждебным молчанием.

Однажды вечером я приготовила нам хороший обед и в кои-то веки накрыла стол. Отец, хотя и был приятно удивлен и благодарен, дал мне понять в своей суровой манере, что он так просто не оттает. Какое-то время мы молча жевали, а потом я отложила вилку и нож, сделала глубокий вдох и попросила прощения. За то, что не была с ним откровенна. Я сказала, что немного боялась, как он воспримет правду. И дело не только в этом. Мне пришлось подписать бумаги, обязавшие меня хранить молчание. Но разве можно не доверять родному отцу? Поняв, что ничего другого мне не остается, я поведала ему тщательно продуманную ложь о том, как стенографировала сверхсекретные заседания правления, на которых обсуждались сложные деловые маневры и заговорщицкие манипуляции при участии Вашингтона. Я использовала массу финансовых терминов, которые только недавно узнала от Бивела, сомневаясь в их значении, но уверенная, что отец знаком с ними еще меньше моего.

Он слушал, затаив дыхание.

И хотя я себя убеждала, что этой выдумкой защищала нас обоих, я себя чувствовала предательницей. Ведь вместо того, чтобы быть верной отцу, я вошла в сговор с одним из его заклятых врагов.

III

Главный библиотекарь приносит мне три серые коробки из архива, содержащие папки, которые, в свою очередь, содержат бумаги, документы и в редких случаях маленькие свертки в оберточной бумаге, перевязанные шпагатом, в которых лежат ветхие блокноты и записные книжки, иногда с дополнительными листами, а то и тонкими журналами и календарями между страницами.

Перебирая эти материалы, я понимаю, что их никто не читал за все эти годы. Я развязываю свертки, и на обертке остаются крестообразные вмятины. Когда я вынимаю газетную вырезку из записной книжки, на странице под ней обнаруживается ровный отпечаток от долгого соседства. Ленточка-закладка, пролежавшая много лет, оставила едва заметный след на бумаге. Какие-то страницы склеились. Какие-то корешки рассохлись. Какие-то края и уголки осыпаются на стол.

Я первый человек, который касается многих из этих документов после Милдред Бивел. От этого я ощущаю особую близость к ней, и огромное расстояние между нами парадоксальным образом это подчеркивает.

Ее самые ранние бумаги датируются 1920 годом, когда Милдред вышла за Эндрю. Ничего от ее прошлой жизни. Может, им с матерью не удалось привезти с собой из Европы ничего, кроме самых необходимых вещей; а может, она хотела начать жизнь с чистого листа.

Я достаю первый ежедневник-календарь с бордовой обложкой и мраморными обрезами. «Пьюси и компания, Западная 123-я и 42-я улица, Типографы и книгоиздатели. Четырнадцать плоскопечатных машин работают без перебоя». Отец терпеть не мог плоскопечатных машин.