— Самым обычным образом. Правда, ничего особенного. Милдред только что прибыла из Европы с матерью, миссис Хоулэнд. После стольких лет за границей (почти всю жизнь Милдред) у них здесь не было друзей. В то время, когда они вернулись, я завершал одно дело с неким человеком (имена не имеют значения), и он попросил меня в качестве одолжения присутствовать на обеде, который он давал для миссис Хоулэнд с дочерью. Я известен своим пренебрежением к светским функциям любого рода. Но то была работа. Меня усадили рядом с Милдред.

— Вы помните, о чем вы говорили?

Он надолго замолчал, уставившись в пространство у меня над головой.

— Мы… Она говорила о музыке.

— А какая музыка ей нравилась? — Я подумала об изысканном музыкальном вкусе Хелен Раск из романа Ваннера. — Какие у нее были любимые композиторы?

— О, ей нравились все великие, знаете. Бетховен… Моцарт…

Мне показалось, он сейчас разовьет эту тему, но напрасно.

— Откровенно говоря, я ничего не смыслю в музыке. Какие-то выступления, которые мы посещали вместе, мне весьма нравились, хотя рассказать вам о них я бы не смог. Другие едва ли походили на музыку. Я всегда думал: большая часть аудитории только притворяется, что им это нравится. Но по тому, как Милдред потом говорила об этих произведениях, было ясно, что она понимала, в чем там суть. Впрочем, не стоит углубляться в посторонние детали. Вот что вам нужно знать о Милдред, — сказал он наконец. — Не считая музыки, она была созданием простым. И чутким. Но из этой простоты проистекала ее большая глубина. Знаете, простая и глубокая.

Я кивнула, не очень понимая, что он имел в виду.

— Вот что я пытаюсь донести до вас. Простую глубину тех, кто близок к грани бытия. Ее детство и смертельная болезнь. Обязательно используйте это: «на грани бытия».

Я выдержала подобающую паузу.

— А вы устраивали концерты здесь, в доме? Как те, которые…

Я вспомнила на запрет ссылаться на книгу Ваннера, но было уже поздно. Бивел устремил на меня долгий взгляд, чтобы выразить недовольство, не прибегая к каким-либо жестам.

— Поначалу не чаще, чем кто бы то ни было. Однако, когда Милдред ослабла и уже не могла выходить, она стала приводить музыку домой. Камерные мероприятия в музыкальной комнате на втором этаже. Я, естественно, поддерживал эти концерты и помогал отбирать лучших исполнителей. Но в основном оставался в стороне. Большая часть музыки звучала как перед выступлением, когда музыканты настраивают инструменты. Тем не менее, даже если мне не нравилась большая часть репертуара, я восхищался смелостью и уверенностью Милдред.

— А она случайно не вела дневника? — спросила я, вспомнив многотомный дневник романной героини, списанной с Милдред.

— Ничего такого, кроме нескольких календарей, в которых отмечала встречи со знакомыми и свои концерты, разумеется.

— Возможно, мне бы стоило поговорить с кем-то из ее друзей или этих музыкантов? Это помогло бы мне составить более полную картину.

— Мисс Партенца, я пишу эту книгу, чтобы пресечь распространение версий моей жизни, а не чтобы множить их. Я совершенно однозначно не хочу умножения точек зрения, разных мнений. Это должна быть моя история.

— Я понимаю.

— К тому же Милдред была чрезвычайно замкнутой. А при ее слабом здоровье у нее едва ли была какая-то светская жизнь. Она вела очень уединенную жизнь, посвященную нашему дому и искусствам. Отчасти поэтому мы так хорошо ладили — мы оба ценили нашу уединенность. Конечно, она встречалась с представителями учреждений, которые имели отношение к ее благотворительности. Но я не думаю, что нам следует тревожить в связи с этим директоров музеев и президентов университетов. В конечном счете ее общение с этими людьми ограничивалось строго практическими вопросами. Я очень сомневаюсь, что они могли бы пролить какой-то свет на характер Милдред. Для этого у вас есть я.

— Поняла. Спасибо.

— Вам только нужно знать о ее доброте и любви к искусствам. Вот что должно проявиться на странице.

Снова раздался стук в дверь, и вошел дворецкий с чаем.

— Посмотрите, как поздно, — сказал Бивел. — Мне нужно сделать звонок. Извините меня. Позвоните, пожалуйста, в контору, чтобы договориться о следующей встрече. Хорошая работа, мисс Партенца.

И он удалился.

Дворецкий взглянул на меня.

— Ну. Еще хотите вашего чаю? — Он ухмыльнулся. — Мадам?

7

Джек явился с прекрасным и простецким букетом роз. Раньше он никогда не покупал мне цветов. Он дурашливо спрятал лицо за красными бутонами, сделав грустные глаза. Отец, сидевший со мной на кухне, рассмеялся и принялся подтрунивать над ним.

— Э-э, захомутала она тебя… Цветы, значит? Да еще розы. Это символ страсти. Ну, дело серьезное! Погоди. Дай-ка сосчитаю. Шесть? Не-не-не-не. Никогда не дари розы четным числом. — Он вынул одну из букета. — Вот. Четные розы — к похоронам. Нечетные розы — к любви.

Я приняла цветы, и Джек одними губами пробормотал извинение. Он также принес бутылку на редкость кислого вина, которое гнали какие-то его друзья с Лонг-Айленда.

Разговор быстро перешел на политику. Отец, возможно под воздействием вина, прямо-таки метал молнии.