Читаем Домбайский вальс полностью

У шеф-повара из лагерной столовой ребятишки гостили, внук и внучка. Внуку семь лет (в школу ещё не ходил), внучке шесть. Озорные – ни приведи господь. Мальчика Петей звали, девочку Аней. Кто ж его знал, что такой несусветный мороз будет на Домбайской поляне. Думала мать этих детишек, дочь шеф-повара (имя ему Лука), Катерина Луковна, отправляя их в горы, что будет как всегда: тепло, солнышко шпарит, воздух чист, загорят детки, заодно откормятся у деда на альпинистских харчах.

Наказал Лука внуку и внучке, ещё с вечера, как их спать уложить, назавтра из дому ни ногой. Сидеть дома, играть в тихие игры. Оставил им еду, ночные вазы сполоснул, тёплые вещи под лавку спрятал и ушёл на работу. Дверь снаружи поленом припёрнул, чтобы они без спросу не вышли. А те все свои дела в горшки сделали, каши гречневой с молоком налопались, нашли одёжу под лавкой, оделись сами и в дверь торкнулись. Она закрыта. Тогда они в окно. Сиг наземь, на морозный снег. И побежали озоровать.

Первым делом утащили лестницу, прислонённую к пожарному щиту возле котельной. Приволокли эту лестницу к поленнице дров. Приставили и залезли по ней на самый верх. И стали играть там в Чапаева. Кричат оттуда:

– Мы на крыше бронепоезда!

Дальше – больше. Принялись там возиться и строчить из пулемёта. И тут заметили глубокую и жуткую яму. Первой возле неё очутилась Анка. Заглянула туда и шепчет со страху:

– Там чиво-то есть.

– Чиво? – шепчет в ответ Петька.

– Не знаю, – отвечает Анка.

Тогда Петька храбро ползёт к краю ямы, чуть всю поленницу не растормошил, и сам в неё заглянул сверху вниз, чуть не свалился. Несколько поленьев всё же уронил. Они стукнули там непонятно. Петя пригляделся, сощурившись, чтобы лучше разглядеть, и говорит:

– Аня, по-моему, там машина спрятанная.

Они сразу вниз, полполенницы развалили, и побежали опрометью к деду. Прибежали дети в кухню, второпях, перебивая друг дружку, о своей находке сообщили. Вот тогда всё и открылось.

Донат прибежал, раскидал дрова, освободил проход, ему взялись помогать, радостно гогоча, все кто ни попади, кто в тот момент поблизости находился. Донат протиснулся вглубь, дверцу отворил, залез внутрь, рукоять коробки скоростей переставил на нейтралку, ручник отпустил. И выкатили ему его «Запорожец» с криками «Ура!».

И тут уж Донат Симанович, не выдержав над собой весёлого измывательства, постановил себе валить из этого благословенного Домбая, без промедления, к чёртовой матери. Обиделся Донат, прямо сказать, до глубины души. Не стал ею кривить, губы на дрожь настроил. Я, говорит, эту вашу Домбайскую поляну, эту сраную Белалакаю, этого однорукого австрияка хулигана Тропфа в гробу видал, в белых тапочках. А кто бы, спрашивается, не обиделся? При таких кошмарных обстоятельствах.

– Куда ты теперь? – спрашивает его коечный сосед Андрей Малинин, художник и мастер спорта. Понял он, что отговаривать того бесполезно, человек из себя вышел, навряд ли обратно вернётся.

– Поеду, – отвечает Донат скучно, – в Адыл-Су. Может быть, успею там сходить ещё раз на Шхельду. Или на Донгуз-Орун. Как повезёт.

– А бензина тебе хватит? – спрашивает Малинин, чтобы утешить друга, – Не ближний чай свет.

– Хватит, – говорит Донат. – У нас теперь заправок этих самых завались: одна, помнится, в Теберде, другая в Черкесске, третья в Пятигорске, ещё одна в Тырнаузе. Кроме того, мне это, скажу тебе честно, от души, без разницы. У меня есть заветная трубочка, всегда стрельну у грузовиков за бутылку. В бак залью и в две канистры.

– Ну, в добрый час, приятель!

– Пока! Не поминай меня лихом.

Загрузился Донат, завёл свой драндулет и покатил вниз, по шоссе. А как миновал кладбищенскую лавину, остановился напоследок, стекло приспустил, высунулся и как закричит не своим голосом:

– Ну, Тропф, погоди! – И кулаком из окна грозит.

Но его уже никто не слышал, потому что шум стоял невообразимый.

Провожали кандидата в мастера спорта, Доната Симановича, всем лагерем «Красная Звезда». Почти как почившего в бозе великого артиста. Кто сильно в ладоши хлопал; кто кричал «Ура!», «Банзай!»; кто изображал клич казачьей лавы: «Даёшь Есиноватную!»; кто нервически хохотал; кто плечами жал; кто слезу пускал сквозь смех – шум, гам, возгласы, разброд мнений волнами. Родилось эхо и покатилось в горы. Достигло вершины Мусат-Чери, отразилось от Зуба и вернулось обратно, ослабев.

По пути, у кромки векового леса, это вызвало треск лопнувшей снежной доски. Началось грозное движение тяжёлых снежных масс, чтобы получилась новая, молодая, лавина. Но тут же она остановилась, не успев разогнаться и грохнуться в просеку старой, кладбищенской. Видно, поняла, что не сможет она преодолеть заслон, созданный выросшим за годы молчания густым сосновым подлеском, вперемешку с елью, пихтой, дубом, буком и грабом. А также не по зубам ей слежавшийся мёрзлыми слоями снег, пронизанный, точно бетон арматурой периодического профиля, стелящимися ветвями рододендрона – эндемика Северного Кавказа.