Читаем Добрые всходы полностью

После того как закрывается дверь за обескураженным пареньком, Сашка долго еще ходит по комнате, шаркая ногами и бесцельно перекладывая книги из одной стопки в другую. Полосатая рубаха его выбилась из-под ремня и неровными полукружьями висит над лоснящимися на тощем заду брюками.

— Зря ты так, Маш, — наконец, говорит он, глядя в гладкое, сытое сестрино лицо, — мы с тобой все о разном толкуем. Не понять тебе этого.

Она все-таки остается пить чай. И, когда Сашка, расставив на столе, застеленном чистой газетой, граненые стаканы, надорванную пачку сахару и тарелку с невесть откуда взявшимся печеньем, присаживается сам, Марья Степановна многозначительно говорит те главные слова, ради которых она, бросив все дела насущные, протащила через весь город свое грузное тело и осталась пить чай:

— Клавдия у меня была, слышь.

— Ага, — вроде бы безразлично говорит Сашка и уходит на кухню.

А когда он приносит зеленый эмалированный чайник и разливает кипяток по стаканам, Марья Степановна, уже сердясь и решительно отодвигая от себя стакан, говорит:

— Нет, уж хватит. Женю я тебя на Клавде, и все тут. На этот раз не отвертишься.

— Ага, — говорит Сашка, невесть чему улыбаясь. И добавляет в спину поднявшейся из-за стола сестры: — Только брось ты все это, Маш. Поздно и ни к чему.

Марья Степановна сидит в тени застывшего в безветрии летнего полдня развесистого клена у деревянного дачного стола, вкопанного в плотно утоптанную, поросшую редкой травой землю, и в белом эмалированном тазу перебирает готовую к варке клубнику. Пупырчатые нежные ягоды стыдливо розовеют оголенными сердцевинами. Белые пикообразные головки, вынутые из ягод ловкой рукой, сложены горкой на серых досках стола.

Тут же на скамеечке с опущенными в клубнику глазами замерла соседская девочка. Копна ярко-рыжих волос собрана на затылке пластмассовым зубастым обручем.

Марья Степановна выбирает в тазу несколько бледных средней величины ягод и протягивает их девочке:

— Варенье еще не варите?

— Не-е, — говорит девочка, не отрывая глаз от клубничной горы.

— Что ж так?

— Не знаю, — пожимает девочка плечами.

Скрипит калитка. Марья Степановна неторопливо поворачивает голову и отводит со лба волосы рукой, пахнущей сладким клубничным соком. Девочка, взмахнув рыжими волосами, зажимает рукой набитый ягодами, готовый раскрыться в улыбке рот.

Сашка стоит у калитки с привычно расстегнутым воротом рубахи, в вырезе которой солнце нарисовало алый треугольник. В отведенной в сторону руке — связка бамбуковых удилищ, а с плеча свисает жиденький зеленый рюкзачок с прицепленной к ремешку алюминиевой кружкой.

— Маш, примешь?

— Приходи. За рыбой небось? Ну, здравствуй, — говорит Марья Степановна.

Сашка входит в тень клена, прислоняет связку удилищ к краю стола и присаживается сам.

— Ишь ты, пижоном вырядился! Бритый, чистый! — Марья Степановна вдруг решительно отодвигает в сторону тяжелый таз с клубникой и весело говорит:

— Ох, непутевый! Все равно не уйдешь. Попадешься и ты на крючок. Все равно женю тебя на Клавде. — И, всматриваясь в его лицо, которое нерешительная улыбка делает по-детски беззащитным, добавляет, пытаясь объяснить нечто давным-давно понятное ей самой: — Человеком хочу тебя сделать, чудак…

Ровно через полчаса, выложив из рюкзака сверток с колбасой и батон хлеба, из надломленного бока которого Марья Степановна сердито вытаскивает ржавый крючок, Сашка отправляется на пруды. Повиснув на калитке, девочка некоторое время смотрит вслед удаляющейся широким шагом худой Сашкиной фигуре, потом вприпрыжку бежит вдоль улицы. Она догоняет Сашку у спуска к первому пруду. От быстрого бега к ее гладкому лбу прилипли потемневшие от пота короткие прядки волос и бисерные капельки влаги покрыли розовую кожу над верхней припухлой губой.

— Ты что? — спрашивает ее Сашка.

Но девочка стоит поодаль, тяжело дыша, и молчит. Тогда Сашка начинает спускаться по крутой глинистой тропинке к воде.

Сашка не торопясь разматывает леску, привязывает к ней крючок, который он предварительно выбирает из высыпанной на ладонь кучки, и решительно передвигает вниз по леске свинцовую каплю грузила.

— Как тебя звать-то? — обращается он к девочке, которая с любопытством теперь глядит на его пальцы, катающие привычным легким движением крошечные шарики из серого тестообразного вещества.

— Малина, — отвечает она, подходя ближе.

— Так, значит. А ну-ка, держи. — Он забирает в свои ладони ее короткие пальчики, складывает их в неплотную, готовую развалиться корзиночку и сыплет туда только что скатанные им шарики.

— Бросай их в воду, да подальше от берега.

— А зачем? — спрашивает девочка, поднимая на него серьезные глаза.

— Если рыбам эта еда понравится, они мигом сюда приплывут.

— А это вкусно? Лыбам вкусно?

— Это мы сейчас узнаем. Бросай-ка…