Она как-то изменила всю их жизнь. И в постели он не был больше никогда ни нежным, ни ласковым. Часто он казался ей совсем чужим. Но он ее муж, и она всегда была ему верной и преданной женой. Вот и сейчас она не ропщет на судьбу: как оно суждено, так и будет. Через год после войны у них родилась дочь. Как мать ею гордилась! Да, это непросто родить в первый раз в тридцать два года.

Вальтер с удовольствием нянчил девочку. А сейчас она далеко — учится в институте. Пишет, что скоро выходит замуж.

— Эх, увидеть бы ее поскорее… Или нет, не надо: увидит меня таким, только расстроится. Пригласим, когда дело пойдет на поправку.

Так они и тянули с приглашением. Один месяц сменял другой. И все-таки жена решилась и отправила письмо. А ныне пришел ответ, надо сказать мужу.

— На следующей неделе приезжает наша дочь.

Он схватился за зеркало и сразу опустил его:

— Позови парикмахера. Пусть сделает из меня человека!..

Жена подумала: «Надо будет мне съездить на вокзал, встретить и подготовить дочь».

Встреча дочери с отцом прошла без лишних слов. Когда она нагнулась над его постелью, прижалась к нему, поцеловала, он почувствовал биение в ней новой жизни. У дочери были его голубые глаза. И нос вроде похож на его? Такой, с горбинкой?..

А в понедельник ей нужно было уже уезжать.

Дерево перед окном сбросило с ветвей последний мокрый снег, распрямилось, радуясь приходу весны.

Жена удивилась: как тихо лежит ее муж. А на губах у него — давно забытая улыбка. Так он улыбался молодым, когда ему бывало хорошо.

<p><strong>Людмила ИВАНОВА</strong></p>

САШКА

Женщина поднимается по лестнице, тяжело опираясь на перила и задевая огромной цигейковой шубой облупившуюся кирпичную стену. Дом старый, с устоявшимся запахом сырости, полутемными лестничными клетками. Женщина останавливается перед нужной ей дверью и вскидывает руку к звонку. Из соседней квартиры, застегивая на ходу пальто и что-то торопливо дожевывая, в полумрак врывается мальчишка и с грохотом проносится по готовой рассыпаться под его ногами, стонущей лестнице. Женщина испуганно прижимается к стене, и, лишь когда внизу резко, словно выстрел, хлопает парадная дверь, она нажимает на кнопку звонка.

Слышны шлепающие шаги. Кто-то долго молчаливо возится с ключом по ту сторону двери, потом в распахнувшемся ярком проеме возникает длинная тощая фигура мужчины.

— Маш, ты? — наконец, удивленно говорит он, словно не веря себе.

— Ну? — женщина своей огромной шубой сметает с пути его недоумевающую фигуру и проходит в комнату. Там она опускается на узкую железную кровать, прикрытую грубошерстным зеленым одеялом, и долго смотрит на задумчиво улыбающееся лицо мужчины, который, прикрыв за собой дверь и прислонясь к ней спиной, теперь неловкими пальцами пытается застегнуть распахнутую на груди рубаху.

— Ну, все то же, все то же… — безнадежным голосом говорит женщина, обводя комнату тяжелым взглядом.

На залитом солнечным светом подоконнике в трехлитровой банке зеленоватого стекла весело копошится красный мотыль; на облупившуюся местами эмаль узорчато брошены крючки разных размеров, игристые блесна, разноцветные поплавки и мотки лески, вздыбившие свои упругие нити; на затоптанный до черноты паркет словно скошенные диковинные травы легли бамбуковые удилища; и повсюду — на полу, на столе, стульях и кровати — горы небрежно сваленных книг. Женщина берет одну из них, перелистывает страницы, с которых на нее глядят разноцветные рыбы, потом сердито швыряет книгу прямо на вздрогнувшие удилища.

— Еще не надоело, значит, Саш? — спрашивает она. — Седой, старый и все как мальчишка.

Мужчина опускает голову с редкими спутанными волосами, виновато прижимает руки к бокам и носком стоптанного ботинка начинает водить по контуру паркетной шашки.

— Забыл, что тебе скоро пятьдесят? — говорит женщина.

— Нет, почему же, помню.

— Саш-к-а-а! — вдруг несется из-за двери. — Я тут…

Дверь открывается, и в щель спиной протискивается паренек в высоких резиновых сапогах, из широких голенищ которых торчат худые ноги, почти до колен прикрытые свободно свисающей с плеч телогрейкой. В руках у него связка удилищ, которые он осторожно, стараясь не зацепить за притолоку двери, втаскивает в комнату. Его часто моргающие удивленные глаза останавливаются на женской фигуре.

— Здрасьте, Марья Степановна, — боязливо произносит он. И добавляет, явно спеша уйти: — Ну, я пошел, в общем.

— Нет, уж постой, — вместо приветствия твердо говорит женщина. — Ответь мне — сколько тебе лет?

— Маш, ну что ты, правда. Я лучше чайник поставлю, — нерешительно вставляет мужчина.

— Меня твой чай не интересует, — сердито машет в его сторону женщина, и, отстегнув на вороте массивный, стягивающий ее полную шею крючок, спрашивает снова: — Так сколько тебе лет?

— Пятнадцать, — совсем тихо говорит паренек.

— Какое ж ты в таком случае имеешь право человека в три раза старше себя называть Сашкой?

Парень молчит, недоуменно глядя в скорбное Сашкино лицо, потом произносит слова, звучащие с явной фальшью:

— Александр Степанович.